Книга Ромашки для Наташки, страница 62 – Екатерина Мордвинцева

Я обхватила голову руками. В висках стучало, в груди было тяжело. Сердце — мое собственное, здоровое, сильное — билось неровно, с перебоями. Я прислушалась к себе и поняла, что это не физическая боль. Это страх. Тот самый, который я носила в себе всю жизнь. Страх потерять.

Я взяла телефон. Написала: «Прости. Я не хотела. Я люблю тебя». Стерла. Написала: «Михаил, пожалуйста, не уходи». Стерла. Написала: «Я боюсь за тебя. Пожалуйста, береги себя». Стерла.

Положила телефон. Встала, подошла к окну. Город спал, только редкие огни мерцали в темноте. Я думала о том, что где-то там, в его пустой квартире, он тоже не спит. Тоже думает. Тоже боится.

Я хотела позвонить. Но не могла. Не потому, что гордость мешала. А потому, что не знала, что сказать. Как сделать так, чтобы он понял. Как объяснить, что моя забота — это не контроль. Что мои страхи — это не недоверие. Что я люблю его не как пациента, а как мужчину. Как самого важного человека в моей жизни.

Но слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что это правда. Может быть, он был прав. Может быть, я действительно видела в нем пациента. Может быть, я действительно не умела быть просто женщиной. Просто любить. Просто быть рядом, не пытаясь спасти, вылечить, уберечь.

Я простояла у окна до рассвета. Когда небо начало светлеть, я пошла в ванную, умылась холодной водой. В зеркале отражалась женщина с красными глазами и бледным лицом. Вечно занятая стерва, которая не умеет любить, не боясь потерять.

Я надела халат, собралась на работу. В семь утра, как всегда. Обход, карты, анализы. Работа, которая никогда не ждала. Работа, которая всегда была моим спасением.

В отделении было тихо. Настя уже пришла, разбирала журналы на посту. Увидела меня, улыбнулась, но улыбка угасла, когда она посмотрела на мое лицо.

— Наталья Сергеевна, вы неважно выглядите, — сказала она. — Вы заболели?

— Нормально, Настя, — ответила я. — Просто не выспалась.

— Может, вам взять выходной? — предложила она. — Семен Борисович разрешит.

— Не нужно, — отрезала я. — У меня работа.

Я пошла в ординаторскую, села за стол. Открыла карты. Но строчки расплывались. Я смотрела на них и не видела. Видела только его лицо. Его боль. Его слова: «Ты не видишь меня».

Я закрыла карты, положила голову на руки. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделала ему больно. Я сделала ему больно. Я сделала ему больно».

В дверь постучали. Я выпрямилась.

— Да.

Вошел Семен Борисович. Посмотрел на меня, нахмурился.

— Наталья Сергеевна, вы нездоровы?

— Нормально, Семен Борисович, — сказала я. — Просто устала.

— Устали, — он сел напротив. — Когда вы в последний раз брали выходной?

— Не помню.

— Вот и я не помню, — он вздохнул. — Наталья Сергеевна, вы хороший врач. Лучший в этом городе. Но вы не машина. Вы человек. И вы имеете право на усталость, на плохое настроение, на личную жизнь.

— Семен Борисович… — начала я.

— Я не лезу, — поднял он руку. — Но я вижу, что с вами что-то происходит. И если вы хотите поговорить — я здесь. Если нет — я не настаиваю. Но возьмите выходной. Хотя бы завтра. Отдохните. Придите в себя. Пациенты никуда не денутся.

Я посмотрела на него. На его добрые глаза, на его седые волосы, на его руки, которые столько раз держали чужие сердца. Он был хорошим человеком. И хорошим врачом. И он был прав.