Книга Ромашки для Наташки, страница 59 – Екатерина Мордвинцева

На следующий день он приехал. Вечером, поздно, уставший. Я открыла дверь и сразу поняла, что все плохо. Под глазами синие круги, лицо серое, в одежде запах кофе и цементной пыли. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Привет, — сказал он. — Извини, что пропал.

— Проходи, — я отступила в сторону. — Ты голоден?

— Немного. Я перекусывал.

— Кофе? — спросила я, и в моем голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела.

— Натали, — он остановился в коридоре. — Не начинай.

— Я не начинаю, — сказала я. — Я спрашиваю, что ты ел.

— Нормально я ел. Бутерброд. Суп в столовой. Я не голоден.

— Ты бледный, — я подошла ближе, взяла его за руку. — Дай пульс.

— Натали, — он выдернул руку. — Я устал. Я не хочу, чтобы ты меня лечила. Я хочу просто побыть с тобой.

— Я и не лечу, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я просто хочу убедиться, что ты жив.

— Жив, — он прошел на кухню, сел за стол. — Жив, здоров, давление в норме. Ты же видела вчера, я тебе скидывал показатели.

Я села напротив. Смотрела на него — на его запавшие глаза, на его руки, которые дрожали, когда он брал чашку, на его грудь, которую он машинально потирал, когда садился.

— Ты сегодня пил кофе? — спросила я.

— Немного.

— Сколько?

— Натали…

— Сколько, Михаил? — мой голос стал жестче, чем я хотела.

Он помолчал. Потом сказал:

— Четыре чашки.

— Четыре, — я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. — Я же говорила тебе. После инфаркта — максимум одну. Ты убиваешь свое сердце.

— Я знаю, — он потер лицо руками. — Но у меня работа. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу…

— Ты не можешь убивать себя работой! — я встала, чувствуя, как голос поднимается. — Ты что, забыл, как лежал в реанимации? Как я боролась за твою жизнь? Как ты сам говорил, что хочешь жить по-настоящему?

— Я помню, — его голос тоже начал повышаться. — Но у меня есть обязательства. Парк нужно сдать к маю. Если я не доделаю, подведу заказчика, подрядчиков, свою команду. Я не могу все бросить.

— Я не прошу тебя бросать! — я ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Я прошу тебя беречь себя! Не пить кофе литрами! Не работать по шестнадцать часов! Не забывать есть! Это так сложно?

— А ты? — он встал, и я увидела в его глазах злость. Ту самую, которую я заметила в первые дни в больнице. — Ты себя бережешь? Ты ешь? Ты спишь? Ты не работаешь сутками? Ты что, забыла, как я привозил тебе ужины, потому что ты не могла выйти из реанимации?

— Это другое, — сказала я, чувствуя, как аргументы тают.

— Другое? — он усмехнулся. — Почему другое? Потому что ты врач, а я архитектор? Потому что ты спасаешь жизни, а я просто строю парки?

— Не «просто», — я сжала кулаки. — Но ты знаешь, что у тебя было. Ты знаешь, что твое сердце не выдержит такого ритма. Я вижу, как ты бледнеешь. Как ты трешь грудь. Как твой пульс поднимается до девяноста. Я вижу это каждый день и ничего не могу сделать, потому что ты не слушаешь!

— Я слушаю, — сказал он, и его голос стал тише, но в нем появилось что-то, чего я раньше не слышала. Усталость. Бесконечная, тяжелая усталость. — Я слушаю тебя каждый день. Ты говоришь мне, что я не берегу себя. Что я убиваю свое сердце. Что я не ценю твои труды. Но ты не понимаешь, Натали. Ты не понимаешь, что это для меня значит.