Книга Ромашки для Наташки, страница 54 – Екатерина Мордвинцева

— Как? — спросил он тихо.

— Как женщина, которая не хочет тебя потерять.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его сердце колотится под моей щекой — быстро, сильно, неровно. Слишком неровно для человека, который перенес инфаркт.

— Твое сердце, — сказала я. — Оно бьется чаще.

— Это от тебя, — ответил он. — Только от тебя.

— Так не пойдет, — я отстранилась, взяла его запястье, приложила пальцы. Пульс был частым — около девяноста. — Нужно дышать. Глубоко. Как я тебя учила.

Он улыбнулся.

— Ты всегда будешь меня лечить?

— Всегда, — сказала я. — Это моя работа. А ты — мой самый любимый пациент.

— А если я перестану быть пациентом? — спросил он. — Если я буду просто мужчиной, который тебя любит? Ты перестанешь меня лечить?

— Никогда, — я коснулась его груди, там, где билось сердце. — Я всегда буду следить за этим. Потому что это — самое важное.

Он накрыл мою руку своей, прижал к груди.

— Дыши, — сказала я. — Глубоко. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три.

Он дышал. Я считала. Огоньки на набережной отражались в его глазах, делая их золотистыми, теплыми. Пульс постепенно выравнивался, сердце билось ровнее.

— Семьдесят два, — сказала я, убирая руку. — Отлично.

— Ты и пульс считаешь, — покачал он головой. — Не перестанешь быть врачом ни на минуту.

— Не перестану, — согласилась я. — Но это не значит, что я не могу быть просто женщиной. Просто женщина тоже умеет считать пульс. Особенно когда волнуется за того, кто ей дорог.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— А теперь ты расскажи.

— О чем?

— О том, чего боишься ты. Ты все время спрашиваешь меня, лечишь меня, спасаешь меня. А сама? Чего боится Натали?

Я отвернулась к реке. Лед блестел в огнях, и в проталинах отражались звезды — настоящие или электрические, я не знала.

— Я боюсь, — сказала я медленно, — что я неудобная.

— Неудобная? — переспросил он.

— Для отношений. Для жизни с кем-то. Я работаю сутками, я прихожу домой и падаю без сил, я не умею готовить, я забываю о праздниках, я звоню маме раз в неделю и то потому, что она напоминает. Я… — я замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу. — У меня был жених.

— Был? — тихо спросил он.

— Да. Мы учились вместе в медицинском. Он был хирургом, я — кардиологом. Мы думали, что понимаем друг друга, потому что оба врачи. Но когда я начала работать в реанимации, когда мои дежурства стали длиннее, а свободного времени — меньше, он… он не выдержал.

— Что случилось?

— Он сказал, что я не умею быть женщиной. Что он хочет видеть рядом с собой не коллегу, не врача, который вечно пропадает в больнице, а… — я запнулась, вспоминая его слова, которые до сих пор отзывались болью, — а ту, кто будет ждать его дома с ужином. Кто будет думать о нем, а не о пациентах. Кто…

— Кто будет удобной, — закончил за меня Михаил.

— Да, — я посмотрела на него. — Удобной. Он нашел такую. Через полгода после нашего расставания женился на медсестре из его отделения. Она уволилась после свадьбы, сидит дома, растит детей. Он счастлив.

— А ты? — спросил он.

— Я… я думала, что никогда не смогу быть с кем-то. Потому что работа — это не то, что я выбираю. Это то, что я есть. Я не могу оставить пациентов, не могу перестать думать о них, не могу прийти домой и выключить голову. Я всегда буду врачом. Всегда буду пропадать в больнице. Всегда буду приходить в три ночи и падать без сил. И я думала, что никто не захочет такой жизни. Никто не захочет меня.