Книга Заложница Иуды, страница 108 – Игорь Толич

Он целовал меня будто ритуально, будто каждый поцелуй был отметиной, знаком, клеймом. Его руки смело скользили по моему телу, властно, требовательно, и я не сопротивлялась. Я ждала. Я жаждала этого.

Когда его губы вернулись к моим, поцелуй стал голодным, нетерпеливым, как у мужчины, слишком долго державшего себя в узде. Его тяжёлое дыхание сливалось с моим, его пальцы сжимали мою талию, будто он хотел удержать меня не только в этом моменте, но и в этой жизни.

Снаружи волны с грохотом били в берег, ветер хлестал по стенам, а луна вынырнула из-за облаков, наполнив лачугу призрачным светом. В этом серебристом отблеске его кожа казалась бронзовой, а глаза — темнее ночи.

Я провела ладонями по его спине, ощущая каждую линию, каждый шрам, каждую татуировку — словно читала его прошлое пальцами.

— Mía … — шепнул он, склонившись к моему уху, и его голос был не просьбой, не вопросом — заявлением.

Я кивнула, ощущая, как эти слова впиваются в сердце, как клятва без венца, как обет без свидетелей.

Он накрыл меня собой, и наши тела нашли друг друга в этом неистовом, жаждущем движении, где не было места страху, только доверию. Я ощущала его тепло, его силу, его жгучую, тяжёлую любовь, которая одновременно захватывала и дарила свободу. Каждое его движение было откровением, каждый взгляд — вызовом, каждый поцелуй — печатью. И я принимала их, растворяясь в этой ночи, в этом мужчине, в этой любви.

Где-то вдали гремел гром, а внутри меня раскатывались другие молнии — огненные, сладкие, всепоглощающие. Я тонула в них, не боясь.

И когда всё замерло, когда его тяжёлое дыхание слилось с моим в тишине, он прижал меня к себе так крепко, словно боялся вновь потерять.

— Eres mi vida… mi sangre… mi alma… — прошептал он, целуя меня в лоб.

Я прижалась к его груди, слыша, как под ней глухо стучит сердце. И знала: этой ночью я не просто разделила с ним постель. Я вошла в его судьбу.

И больше не было пути назад.

Я проснулся в кромешной темноте. Открыл глаза, но пространство оставалось сплошной чёрной стеной. Однако зрение в тот момент меня мало интересовало. Во мне взыграли инстинкты — древние, безошибочные, пробудившие меня ещё до первых проблесков зари. Я затаился, прислушиваясь к удушливому влажному воздуху мексиканской ночи, улавливая каждую вибрацию. Может, у меня начиналась паранойя, но нутро оголтело вопило: опасность.

В лачуге стояла тишина. Эва мирно спала, прижавшись ко мне. Я осторожно переложил её на подушку, накрыл тонкой простынёй её тёплое, обнажённое тело и медленно поднялся. Двигаясь, словно тень, я начал одеваться, прислушиваясь ко всем звукам снаружи.

Мой пистолет ушёл на дно моря после прыжка, а в лодке, угнанной у наёмников, оружия не нашлось. Единственное, что у меня осталось, — старое, потемневшее от времни мачете. Его я и прихватил, когда решился спуститься вниз. Выйдя на крыльцо лачуги, я заметил, что горизонт начал светлеть. До полного рассвета оставались считаные минуты. Было бы разумнее остаться здесь, рядом с Эвой, чем удаляться в джунгли, оставляя её без защиты.

Формально нас никто не должен был найти. Про этот клочок земли в архипелаге недалеко от берегов Юкатана знал только я и мой нотариус в Веракрусе. Но я отлично понимал: в реальности меня сейчас искали все — мои люди из Del Iudas Negro, пуэрториканские наёмники, нанятые кем-то из Familia de la Sangre, и, конечно, дядя Диего. О последнем хотелось бы думать, что его намерения по-прежнему продиктованы узами крови и клятвой чести. Однако я уже перестал верить поруганным идеалам, которые вели меня всю жизнь. В Familia de la Sangre был предатель. И не нужно быть пророком, чтобы понять: наёмники вполне вероятно действовали по приказу Диего Герреры.