Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 40 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

За её плечом показалась Фазийя.

Если мать была ледяной бездушной властью, то дочь — ядом. У Фазийи всегда были красивые губы, и они складывались в насмешку так легко, будто это было её естественное выражение лица. Она вошла следом, чуть покачивая бёдрами, и остановилась у стены, не торопясь приближаться. Ей не нужно было подходить, чтобы ужалить.

— О, — протянула она, глядя на стол. — У нас тут… семейный завтрак?

Халиса Сабитовна не ответила ей. Она не любила, когда кто-то говорил вперёд неё, пока она ещё не закончила своё молчаливое “вынесение приговора”.

Я заставила себя вдохнуть медленно. Чтоб не показать, что внутри всё сжимается. Фархат перестал жевать. Он замер и посмотрел на вошедших с осторожностью. Той самой, от которой у меня каждый раз щемило сердце. Дети не должны так смотреть на взрослых, особенно тех, у кого та же фамилия.

— Доброе утро, — поздоровалась я первой.

Ровно. Тихо. Как умеют те, кто пытается не спровоцировать бурю.

Халиса Сабитовна даже не кивнула.

Она прошла по комнате, как истинная хозяйка этого дома. И так же, как шесть лет назад, она шла не ко мне и не к столу. Она шла туда, где ей было удобно управлять пространством, держа незримую корону на голову. Остановилась неподалёку, наклонилась на секунду, показательно потянула носом воздух, принюхавшись. Потом выпрямилась, и её губы тронула тонкая, неприятная улыбка.

— Смотрю, готовить ты всё-таки научилась, — произнесла так, что звучало это чем угодно, но не комплиментом. — Хоть какая-то польза от тебя будет в этом доме, — добавила следом.

Мои пальцы на мгновение сжались на чашке крепче, но я не позволила себе больше ни одного лишнего движения. Зато Фархат напрягся ещё сильнее. Он коротко посмотрел на меня, как будто проверяя, всё ли в порядке, и я, не глядя на свекровь, мягко коснулась его руки под столом.

— Ешь, сынок, — сказала тихо. — Всё хорошо.

И, если честно, это было больше не для него, а для меня самой.

— На ужин хочу долму, — продолжила Халиса Сабитовна, да с таким видом, как будто мы уже обо всём договорились. — И не ту, что у вас там в пацхе делали. Нормальную. Как должно подобать этому дому.

Фазийя хмыкнула, прикрывая рот пальцами, будто едва сдерживала смех. Я же молча смотрела на мать Нияза. Внутри планомерно поднималось всё самое тёмное и тяжёлое, усталое. Как будто меня снова пытались поставить на колени и в этот раз не кулаком, а тоном, вместе с прозвучавшими указаниями, в которых ясно читалось: “Ты здесь никто. Ты здесь для обслуживания”.

Я вспомнила ночь. Подушку на полу. Одеяло, брошенное мужем так, будто это не забота, а наказание. И его голос: “Не испытывай моё терпение”.

Вспомнила и утро. Рисунок сына, где было: “Мама, я, папа”.

Если я сейчас промолчу, завтра мне скажут не только долму приготовить. Зная Караевых, потом укажут в том числе и на то, где стоять, когда молчать, когда смотреть в пол. А со временем возможно и Фархата тому же научат. Убедят, что так правильно: мама должна молчать и глотать.

Нет уж!

Я тихо поставила чашку на стол. И так же тихо, но чётко выдохнула:

— Нет.

Слово упало в комнату, как камешек в воду. Вроде маленькое, а круги пошли широкие. Фазийя моментально выпрямилась и прищурилась, перестав театрально улыбаться. Халиса Сабитовна медленно повернула голову ко мне, и в её глазах на секунду вспыхнуло удивление. Не то чтобы она не слышала, скорее не могла поверить, что именно услышала.