Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 27 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

Пока ждали заказ, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь назад. Туда, где всё сломалось. Шесть лет назад я ведь не просто вычеркнул Алию и пошёл дальше, как она, возможно, теперь рассказывает всем вокруг. Я искал её. Не сразу — да. Не в первый день. Тогда я был слишком зол. Я был ослеплён. Я был унижен. Меня переполняло слишком много ярости. Но когда гнев выгорел, когда внутри осталась лишь пустота и в доме стало слишком тихо, когда ночами перестало хватать воздуха, я начал задавать вопросы.

О ней.

Сначала аккуратно. Потом настойчиво. Потом за деньги.

Я искал её. Я хотел знать, что с ней всё в порядке. Хотел убедиться, что она жива. Хотел знать, что я не перегнул настолько, что она исчезла навсегда.

Но она исчезла. Её не нашли.

Люди, которым я платил, возвращались с пустыми руками. И тогда во мне поселилась вина. Негромкая. Не показная. Вина, которую я никому не позволил бы увидеть. За то, что поступил на эмоциях так жестоко. За то, что не проверил тысячу раз. За то, что не удержал хотя бы от самого страшного.

Я жил с мыслью, что она могла погибнуть, оставшись совсем одна в этом слишком большом для одиночества мире. Из-за меня.

Шесть лет. Шесть лет эта заноза сидела глубоко, не давая свободно выдохнуть. Даже когда я строил новую жизнь. Даже когда рядом появлялись другие люди. Даже когда мне казалось, что прошлое закрыто.

А теперь она сидела напротив.

Живая.

И оказалось, что всё это время она не просто жила. Она родила.

И скрыла.

От последней мысли пальцы сами собой сжимались в кулаки под столом. Я заставил себя разжать их, чтобы не выдать ни единой эмоции. Едва ли моему сыну на пользу очередной скандал.

Наконец, принесли суп и лепёшку. Фархат ел медленно и осторожно, будто проверял, не исчезнет ли тарелка, если он отвлечётся, хоть на миг упустит из виду её. Я смотрел, как он держит ложку, как морщится, когда горячо, как поджимает губы, и вдруг понял, что превосходно знаю это выражение лица. Я видел его в зеркале каждое утро.

— Вкусно? — спросил я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Ешь спокойно, — сказал я. — Не торопись. Мы никуда не спешим.

Алия резко подняла голову. В её взгляде вспыхнуло что-то острое, как нож. Но она промолчала.

Фархат чуть расслабил плечи. И это было… странно. Чуждо. Непривычно. Видеть, как ребёнок реагирует на мой голос. Не пугается. Не закрывается. Просто прислушивается. Будто во мне есть что-то, чему он действительно может довериться, хотя ещё толком не знает, кто я для него.

— А мы… далеко едем? — спросил он спустя минуту, набравшись смелости.

Вопрос был простой. Детский. И от этого ударил сильнее любого взрослого обвинения.

— Домой, — ответил я. — Ко мне домой.

Он снова посмотрел на Алию. Она молчала. Губы сжаты. Взгляд усталый. Но она не сказала ни слова против. И это удивляло. Раньше она всегда говорила. Всегда спорила. Всегда пыталась выкрутиться.

Теперь — молчала.

— Там будет… хорошо? — снова спросил Фархат.

Я на секунду замешкался. Потому что «хорошо» — понятие относительное. Но в одном я был уверен, и эту уверенность я мог дать сыну, даже если презирал его мать.

— Там будет безопасно, — сказал я. — Я за это отвечаю.

Он подумал. Потом кивнул.

И в этот момент внутри что-то дрогнуло. Не сломалось. Именно дрогнуло. Потому что он поверил. Не Алие. Мне.