Книга Шпильками по самомнению, страница 90 – Екатерина Мордвинцева

— Кто это? — спросила она хрипло. — Кто этот «неизвестный»?

Матвей медленно поднял на неё взгляд. В его глазах бушевала холодная, смертоносная буря.

— Мой двоюродный брат. Кирилл. Сын сестры моего отца. Тот самый, кому отец грозил передать управление, если я не «образумлюсь».

Он сделал шаг к столу, взял планшет и вывел на экран ещё один документ — сканы финансовых переводов, выписки со счетов.

— Он финансировал всю эту операцию. Платил Еве не только за «возобновление связи» со мной, но и за шпионаж, за психологическую обработку тебя. Он использовал её тщеславие, её обиду на меня за давний разрыв и её долги. Он знал, куда бить.

Он положил планшет, его пальцы сжались в белые костяшки.

— А я… я был слеп. Ослеплён собственной гордыней. Я так был уверен, что всё контролирую, что любые уколы Евы, любые её «предостережения» воспринимал как женскую глупость, досадный шум. Я видел, как она к тебе подлизывается, и думал: «Пусть, посмотрим, что задумала». Я использовал её появление как… как тест для тебя. Проверку на прочность. — Он выдохнул, и в этом выдохе звучала бездна самоотвращения. — Я превратил твою реальную боль, твои реальные сомнения в часть своей чёртовой стратегической игры. Я был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не допускал мысли о внешнем влиянии. Я думал, что всё это — последствия моих же действий. И моей жестокости. И отчасти это было так. Я дал почву. Но семена посеял он.

Он подошёл к окну, будто не в силах смотреть на неё.

— Я узнал об этом два дня назад. Когда начал копать в другую сторону — не почему ты ушла, а почему Ева так внезапно и навязчиво активизировалась именно тогда. Мои люди вышли на её финансового управляющего. Дальше было делом техники. Я провёл последние сорок восемь часов, выдирая эту информацию клещами и… улаживая последствия.

Он обернулся. Его лицо было ледяной маской, но в глазах горел адский огонь.

— Кирилл больше не представляет угрозы. Ни для меня, ни для тебя. У него больше нет доступа к семейным активам, нет влияния, нет даже возможности приблизиться к нам. Он будет молчать. Я гарантирую это.

Он говорил о гарантиях тем тоном, от которого становилось холодно. Алиса понимала — «улаживание последствий» не было мирной беседой. Это была война, короткая, жестокая и тотальная. И он её выиграл. Ради чего? Чтобы очистить поле? Чтобы искупить вину?

— Зачем ты мне это всё показываешь? — прошептала она. — Чтобы я поняла, что была марионеткой в чужой игре? Чтобы мне стало ещё больнее?

— Нет! — Он резко шагнул к ней, но не приблизился, остановившись в двух шагах. — Чтобы ты поняла, как глубоко я ошибался. Чтобы ты увидела масштаб моего самомнения и моей глухоты. Я извинялся за слова, за поступки. Но я никогда не извинялся за саму свою суть. За то, что смотрел на мир, как на шахматную доску, и считал всех вокруг фигурами. Ты была для меня самой ценной фигурой, которую я боялся потерять, но всё равно рассматривал как часть игры.

Он опустился на колени перед её креслом. Не в романтическом порыве. Словно под тяжестью невыносимой правды. Его глаза были на одном уровне с её.

— Прости меня, Алиса. Не за Еву. Не за фотографию. Прости меня за то, что я даже не удосужился заподозрить неладное. За то, что когда ты пришла ко мне с этой фотографией, с болью в глазах, я не увидел в этом атаку на тебя. Я увидел только атаку на свой покой, на свои планы. Я защищал не тебя. Я защищал свою игру. И в этом — моё самое чудовищное предательство по отношению к тебе.