Книга Шпильками по самомнению, страница 77 – Екатерина Мордвинцева

Лифт взмыл на этаж пентхауса. Дверь бесшумно разъехалась. И его ударила по лицу тишина.

Не обычная тишина этого места. А какая-то… иная. Глубокая, абсолютная, выхолощенная. Воздух стоял неподвижный, не пахло ни кофе, который она иногда варила по утрам, ни её духами, ни запахом бумаги и графита из её кабинета. Была только стерильная пустота.

— Алиса? — его голос гулко отдался в пространстве.

Ни ответа. Свет в её кабинете не горел. В гостиной — темнота. Он прошёл к её спальне. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её.

Комната была освещена слабым светом из окна. И она была… пуста. Не в смысле беспорядка. В смысле опустошённости. Шкафы распахнуты, внутри висели платья, сложены вещи — всё, что он для неё покупал. На туалетном столике, в луче света от уличного фонаря, лежало одно-единственное, сверкающее предметом. Его обручальное кольцо. Аккуратно, точно по центру. Как экспонат в музее под стеклом.

Лёд пронзил его живот, поднялся к горлу. Он шагнул в комнату, как в склеп. Открыл ванную — пусто. Кабинет — пусто. Её ноутбука не было. Ни её старых блокнотов с дурацкими совушками. Ни её запаха.

Он стоял посреди её комнаты, и сначала пришла ярость. Глухая, всесокрушающая. Как она посмела? Убежать? После всего? После его… его чего? Его защиты? Его попыток? Его… его любви? Это слово мелькнуло где-то на задворках сознания, но он отшвырнул его как нерелевантное. Она нарушила правила. Его правила. Она сбежала.

Он выхватил телефон, набрал её номер. Прямой вызов. Ответил автоматический голос: «Абонент временно недоступен». Он сбросил, набрал снова. То же самое. Он швырнул телефон в стену. Устройство с треском разлетелось на части.

Ярость кипела, требуя действия. Найти. Вернуть. Заставить. Он уже повернулся, чтобы звонить Смирнову, чтобы поднять на уши всех, чтобы… И тут его взгляд упал снова на кольцо. На это холодное, совершенное кольцо платины, лежащее в одиночестве на полированной поверхности. Символ. Символ чего? Брака? Собственности? А что она оставила взамен? Пустоту.

И ярость, как воздух из лопнувшего шара, вдруг вышла из него. Осталось только леденящее, всепроникающее опустошение. Он медленно опустился на край её кровати, на которой они провели ту самую, первую нежную ночь. Он положил голову в ладони.

Он всё проиграл. Не сделку. Не войну с отцом. Он проиграл её. Самую сложную, самую ценную, самую… настоящую вещь в своей жизни. И проиграл не потому, что его переиграли. А потому, что он, Матвей Третьяков, мастер стратегий и переговоров, в самый важный момент своей жизни сказал не те слова. Отмахнулся. Назвал её боль «истерикой».

Он осознал масштаб ошибки. Не тактической. Экзистенциальной. Он пытался встроить живую, хрупкую, чувствующую душу в свои жёсткие, бездушные схемы. И когда эта душа запротестовала, он назвал это «шумом». И она… ушла. Забрала своё живое тепло, свой смех над глупыми фильмами, свои умные, цепкие замечания об архитектуре, свои дрожащие руки в его ладонях во время ночных откровений.

Впервые в жизни он что-то потерял. Не актив, не деньги, не лицо. Он потерял человека. Того самого, кто заставил его чувствовать себя не машиной, а… человеком. И теперь, в этой стерильной, дорогой пустоте, он чувствовал себя не победителем, не хозяином. Он чувствовал себя самым большим неудачником на свете. Потому что все его победы, все его миллионы, вся его власть не могли вернуть то единственное, что имело значение, и что он так легко, так глупо отпустил.