Книга Шпильками по самомнению, страница 78 – Екатерина Мордвинцева

Часть вторая: Жизнь на автопилоте

Мир за окнами квартиры Крис был шумным, ярким, безразличным. Алиса просыпалась каждое утро с ощущением, что на груди у неё лежит тяжёлая, невидимая плита. Первые дни она просто лежала, глядя в потолок, слушая, как Крис суетится на кухне, пытаясь накормить её чем-то вкусным.

Потом инстинкт выживания взял своё. Она открыла ноутбук. Вошла в профессиональные чаты, обновила портфолио. Её имя, хоть и с прилипшим к нему теперь титулом «Третьякова», всё ещё имело вес после успешного консультирования «Северной гавани». Предложения посыпались. Она выбрала самое сложное, самое безумное — реконструкцию старой фабрики в арт-кластер в самом депрессивном районе. Проект был с риском, с мизерным бюджетом, но с бесконечным пространством для творчества. И с дедлайнами, которые занимали бы каждую секунду её времени.

Она погрузилась в работу с фанатизмом отчаявшегося. Чертила по восемнадцать часов в сутки, ела, когда Крис буквально силой заставляла, спала урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых он молча смотрел на неё, а она не могла пошевелиться. Работа стала её наркозом. Пока её сознание было занято расчётами нагрузок, подбором материалов и борьбой с чиновниками, оно не могло думать о нём. О том, как пахнет его кожа после душа. О том, как он хмурился, читая отчёты. О том, как он сказал «не устраивай истерику».

Крис была ангелом-хранителем. Она не лезла с расспросами, просто была рядом. Готовила, приносила кофе, включала дурацкие сериалы фоном, пытаясь заглушить гнетущую тишину, что исходила от подруги. Иногда ночью Крис просыпалась и видела свет из-под двери гостевой комнаты. Алиса сидела за столом, упершись лбом в ладони, а перед ней на экране застыла трёхмерная модель. Но Крис знала, что она не видит её. Она видела что-то другое. Что-то, от чего её глаза были сухими и пустыми, как два выжженных озера.

— Ал, — говорила Крис, садясь на край кровати. — Поговори со мной. Хоть что-нибудь.

— Не о чём говорить, — монотонно отвечала Алиса. — Всё кончено. Нужно работать.

Но Крис видела, как её пальцы иногда бессознательно тянулись к левой руке, к тому месту, где никогда не было кольца, но память тела помнила его призрачный вес. Видела, как она вздрагивала от звонка в дверь или от громкого звука на улице. Как будто ждала, что он появится в любой момент, чтобы снова её забрать. Или чтобы… что? Объясниться? Попросить прощения?

Но звонков не было. Мир Матвея Третьякова, казалось, поглотил её и выплюнул, не оставив следа. И в этой тишине, в этом отсутствии, страдала не гордость Алисы. Страдало то хрупкое, зародившееся чувство, которое теперь, лишённое надежды на взаимность, медленно умирало, отравляя её изнутри.

Она строила новую жизнь. Кипила работой, ходила на встречи, даже улыбалась клиентам. Но это была жизнь-оболочка, жизнь на автопилоте. Настоящая Алиса осталась там, в пентхаусе, с разбитым сердцем и обручальным кольцом на туалетном столике, как эпитафией по той короткой, страшной и прекрасной иллюзии, что звалась любовью.

А по ту сторону города, в башне из стекла и стали, другой человек сидел в темноте, глядя на такое же кольцо, и впервые в жизни учился, что такое боль потери. И что никакая власть и никакие деньги не могут купить обратный билет в тот момент, когда ты сказал не те слова и отпустил единственное, что имело смысл.