Книга Шпильками по самомнению, страница 74 – Екатерина Мордвинцева

«Дешёвая провокация». Его слова резанули, как нож. Для него это была лишь досадная помеха, «истерика обезьяны». Для неё — подтверждение всех худших подозрений.

— Провокация? — прошептала она. — А фотография в газете год назад? Ты смотришь на неё точно так же, как смотрел на меня в клубе! С тем же интересом! Это тоже провокация? Или это твой фирменный стиль, Матвей? Взгляд охотника? Сначала на неё, потом на меня? А на кого следующий?

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на шок. Он не знал про ту фотографию. Не знал, как глубоко она копала. И этот шок она истолковала как вину.

— Ты… ты следишь за моим прошлым? — спросил он тихо.

— Я пытаюсь понять настоящее! — крикнула она. — Я пытаюсь понять, где кончается твоя игра и начинается… начинается что-то настоящее! Если оно вообще есть!

И тут он совершил роковую ошибку. Ту самую, на которую его, в его усталости и раздражении, невольно спровоцировала ситуация и её накал. Он сдался. Не в смысле признания вины. Он сдался перед необходимостью объяснять, утешать, вникать в этот, как ему казалось, надуманный женский скандал.

Он провёл рукой по лицу, его плечи обвисли.

— Алиса, хватит. Не устраивай истерику. Это ничего не значит. Ровным счётом ничего. Я устал. Я хочу спать. Давай поговорим об этом завтра, когда ты успокоишься.

Он произнёс это. Те самые слова, которые становятся точкой невозврата в миллионах ссор. «Не устраивай истерику. Это ничего не значит.»

Для него это была констатация факта: сцена с Евой — пустяк, ерунда, не стоящая таких эмоций. Для Алисы, чьи нервы были натянуты струнами сомнений и страха, это было приговором. Окончательным и бесповоротным.

Он не видел её боли. Он не видел, как её мир, построенный за последние недели из хрупкого стекла доверия, разлетелся вдребезги от одного его усталого жеста. Он назвал её боль «истерикой». Её страх — «ничего не значащим».

Она стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри всё замерзает. Ярость, слёзы, паника — всё сменилось ледяным, абсолютным спокойствием отчаяния.

— Да, — сказала она тихо, настолько тихо, что он едва расслышал. — Конечно. Завтра. Когда я успокоюсь.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Шаг был твёрдым, без дрожи. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Матвей остался стоять посреди гостиной, с внезапно нахлынувшим чувством, что он только что совершил чудовищную, непоправимую ошибку. Но усталость была слишком велика, гнев на Еву и на всю ситуацию — слишком ярок. «Пусть остынет, — подумал он. — Завтра всё объясню. Покажу ей переписку с этой идиоткой, прикажу убрать все фото. Всё уладится».

Он не знал, что для Алисы «завтра» уже не наступит. Что её решение было принято в тот миг, когда он отмахнулся от её боли, как от надоедливой мухи. Что хрупкое чудо, в которое она начала верить, было растоптано не поцелуем Евы, а его собственным, усталым равнодушием.

Он лёг спать, думая об утреннем разговоре. Она легла спать, думая о побеге. Окончательном. Пока не стало слишком поздно и её не сломали окончательно — ни его игра, ни его «забота», которая, возможно, была самой изощрённой частью этой игры.

Мост сгорел. И на этот раз восстановлению не подлежал.

Ночь после ссоры Алиса не спала. Она не ворочалась в слезах, не глядела в потолок с пустотой в груди. Она лежала неподвижно, и в её сознании, как на чистой доске после стирания всех иллюзий, возникали чёткие, неоспоримые факты.