Книга Капкан Бешеного, страница 110 – Мария Зайцева

И она с тихим писком приземляется рядом.

— Бабки на счету будут через час.

— Ахмед, сейчас.

— Сейчас? — этот мужик спокоен, задумчив, отпускает меня, отступает на шаг, изучает теперь уже нас с Любой. — Хорошо. Значит, сейчас. Расплатись.

А это он уже не нам говорит…

Моргаю на тень, неожиданно мелькнувшую перед глазами.

И зажимаю ладонью рот, чтоб не закричать, когда вижу, как Конюховский оседает на пол.

Из горла его хлещет кровь.

— Блядь… — матерится тихо сидящая рядом Люба. Вскидывает резко руку, и в следующее мгновение Ахмед падает на пол рядом с Конюховским.

А через секунду — еще один мужчина, тот самый, что убил моего бывшего, хрипит и валится прямо к нам, на диван.

Я не могу даже моргать, настолько в ужасе.

И только перевожу взгляд с тихо сучащего ногами Конюховского на неподвижно лежащего Ахмеда… На затихающего охранника-убийцу…

И торможу, наконец, на Любе.

Злой, взъерошенной Любе.

Она вынимает руку из своей мягкой тканевой сумочки, пристегнутой ремешком к запястью, встает с дивана, оглядывается. Вздыхает.

— Блядь… Ненавижу импровизации…

У меня в жизни были ситуации, когда появлялось ощущение нереальности происходящего. Как правило, ничего хорошего в эти мгновения не происходило, и мозг просто защищался, чуть отстраняя меня от управления этим миром.

Словно кино смотришь, очень-очень правдоподобное и страшное.

И в то же время уверяешь себя, что в безопасности, что это на экране происходит, а не в реальности.

Очень мне это в свое время помогло.

И сейчас я наблюдаю за деловито исследующей тела Любой с тем же самым ощущением взгляда со стороны.

Реалистично, да.

Но меня не касается.

Люба ловко, со знанием дела, проверяет лежащих людей, я так понимаю, на предмет их статуса: живые или нет.

Что-то незаметно сует себе в декольте.

Ее сумочка, мягкая, невинная, детская практически, привлекает мое внимание. В ней прострелено дно. И, похоже, лежит оружие. Пистолет… Она же из пистолета стреляла?

Явно небольшого и тихого. Выстрелы едва были слышны.

Я сижу, сжавшись, на диване, наблюдаю за ней.

Рядом со мной — мужчина. Он уже не двигается и не хрипит.

Конюховский как-то странно подергивается.

Люба не обращает на это никакого внимания. Встает, отряхивается, поправляет юбочку.

Ловит мой остановившийся взгляд.

И, чуть склонившись, щелкает пальцами у меня перед лицом:

— Прием! Ты как?

Моргаю.

— О, есть реакция! — радуется Люба. — Валим.

— Но… — я не могу двинуться, ощущение, что все мышцы в организме онемели.

— Ой, блядь! — закатывает глаза Люба и тянет меня за руку с дивана, — поднимайся, давай, жертва вечная! Терпеть таких не могу!

Мне становится почему-то невероятно обидно.

И пренебрежение, явно сквозящее в ее тоне, и слова. И вообще, вся ситуация.

Люба, поймав в фокус мои подрагивающие губы, тормозит, шлепает по щеке легко, но чувствительно:

— Эй! А где адекват? Куда подевала? Все, приходи в себя, нам еще отсюда выбираться надо. Живыми. В кровь не наступи.

Это очень ценное предупреждение и своевременное, потому что я вспоминаю, что босая, и тут же принимаюсь смотреть вниз.

И сосредотачиваюсь на том, чтоб переступать по чистому месту.

Мы выходим из кабинета, Люба аккуратно закрывает дверь, мельком осматривает коридор, кивает:

— Туда.