Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 74 – Мари Соль

— Ой, Лидочка! Ты ли это? Душа моя! — увидев меня и сбросив очки, он раскрывает объятия, но не встаёт. Только катится вместе с креслом ко мне навстречу.

Я ставлю поднос у него на столе:

— Всё, как вы любите, Пётр Егорыч.

Но он даже не смотрит на поднос. Он глядит на меня! И качает головой. Усы стали абсолютно седыми, и сам поседел. И теперь он похож на моржа. Такой же огромный, обрюзглый, усатый...

— Ну-ка, дай на тебя посмотрю! Хороша... Ох, ты ж душа моя! Ну, ничуть тебя годы не портят.

Я улыбаюсь, кручусь. Знаю сама, что выгляжу просто супер! Вчера целый вечер наряд выбирала. А с утра два часа истратила, чтобы создать этот образ. Такси вызывала. Не ехать же мне на автобусе, вместе со всеми? Мать, естественно, цокала. Благо, что ей выходить было раньше меня...

— Скучала по мне? — трогает он свой живот, тот резонирует, кажется, пол ходуном.

Я грустнею:

— Не то слово!

И, вместо того, чтобы идти к нему, делаю шаг к окну. Трогаю жалюзи пальчиком и задумчиво смотрю на парковку. Вон и машина Борюси стоит. Его чёрный Рендж Ровер. Столкнулись с ним уже, возле кофейного автомата. Чуть не обделался, милый! Уже ради этой реакции стоило вернуться сюда.

— Вы знаете, — произношу я на вдохе, и шумно тяну носом воздух, — Я и ушла потому, что влюбилась.

Пётр Егорыч молчит, ждёт. Я бросаю, качнув головой:

— Как школьница глупая... В вас!

Закусив губу, слушаю, как гулко стучит моё сердце. Ва-банк иду. Может, поверит? А, может, раскусит сейчас? И пошлёт...

Пётр Егорыч, поднявшись, встаёт позади. Грузно топает, дышит в затылок.

— В меня? — уточняет неверящим тоном.

Я лишь молча киваю, рождаю ещё один всхлип.

— Ну, что же вас девок-то тянет ко мне, как магнитом? — сокрушается он с усмешкой, — Что Анька вон эта... Карьеру порушила! Моя Лизаветта её так отделала. Ну, не физически, нет, а морально.

— Вот я из-за Аньки ушла, не из-за жены. К жене вас никогда не ревновала. Знала ведь, что вы не разведётесь. Кто я? Всего лишь любовница. А вот к ней, к Анне, — я машу головой, так что волосы падают мне на лицо, — Я ощутила по-бабьи, что к ней вы всем сердцем... Как вы изменились тогда, Пётр Егорыч! Как же мне больно было всё это чувствовать!

Всё, пока всё. Стоит притормозить и не вываливать всё на беднягу. Я делаю паузу, плечи трясутся, как будто я плачу. Прикрываю ладонью глаза и молчу.

Сзади Пётр Егорыч совершает мыслительный акт. Его руки ложатся на плечи. И те перестают дрожать.

— Я же не думал, Лида... Я... Я думал, ты просто так... я же не думал... ты с чувствами...

— Ах, не нужно, Пётр Егорыч, — веду я плечом, мягко убрав его руку, — Я для вас секретарша, не более. Эпизод, один из множества. А вы для меня... Вы для меня стали больше, чем просто любовником.

— Лида, — он дышит в висок, — Лидочка... Знала бы ты, как скучал! Как тосковал по тебе. Да сколько сменилось секретарш, всё искал в них черты твои, да найти не мог. Дураком я был, Лидочка! Что на Анечку эту повёлся. А счастье-то, вон оно, рядом жило. Я не видел, не чувствовал...

Он зарывается носом в мои волосы, ворошит их ноздрями и дышит как тот пылесос. Рука его, лапа точнее... Находит прикрытую платьем, слегка приподнятую лифчиком грудь. Нежно гладит, сжимает.

— Не надо, — веду я плечом, — Ну, не надо...

В дверь стучат. Слышу, как Пётр Егорович тут же берёт себя в руки. Выдыхает так, что у меня все волосы дыбом встают. Вот уж придавит, так и не вырвешься. Возьмёт, так и вскрикнуть не успеешь. Раньше он был крупноват для меня! А теперь и подавно...