Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 52 – Екатерина Мордвинцева

Балкон оказался большой открытой террасой с коваными перилами и несколькими столиками. Здесь было пусто — все предпочитали тепло и музыку, а не холод и тишину. Над головой висели гирлянды, которые мерцали мягким золотистым светом, и я увидела звёзды — яркие, холодные, такие далёкие.

Я подошла к перилам, оперлась на них руками. Ночной город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Снег искрился под фонарями, и воздух был таким чистым, что казалось, можно разглядеть каждую снежинку.

— Красиво, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Да, — он встал рядом, тоже оперся на перила, и я чувствовала его плечо рядом, почти касаясь. — Я люблю этот город ночью. Когда он засыпает, становится видно, какой он на самом деле.

— Какой?

— Одинокий, — он помолчал. — Но красивый. Как человек, который привык быть один.

Я посмотрела на него. Его лицо было повёрнуто к городу, и я видела профиль — чёткий, мужественный, с лёгкой небритостью, которую я раньше не замечала. Он смотрел на огни, и в его глазах отражались звёзды.

— Вы часто бываете один? — спросила я.

— Последние два года — да, — он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. — После того как жена ушла.

Я молчала, давая ему возможность говорить или замолчать. Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет рассказать. Не потому, что я спрашивала. А потому, что ему нужно было выговориться. Так же, как мне.

— Мы прожили вместе семь лет, — начал он, и голос его стал тише, будто он рассказывал не мне, а самому себе. — Познакомились на пятом курсе, поженились сразу после университета. Думали, что всё будет хорошо. Работа, семья, ребёнок. Всё, как у всех.

Он замолчал, и я смотрела на его руки, которые сжимали перила.

— Я много работал, — продолжал он. — Сначала в маленькой фирме, потом перешёл в нашу компанию, получил повышение. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, даю сыну будущее. А она... она ждала. Ждала, что я буду дома к ужину. Что я буду в выходные с ними. Что я запомню годовщину свадьбы.

— Запомнили? — спросила я тихо.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я работал. В тот день был срочный проект, и я остался в офисе. Пришёл домой в двенадцатом часу, а на столе лежала записка. «Прости. Я больше не могу».

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Я вспомнила свои дни рождения, которые я встречала в офисе, потому что «было срочно». Вспомнила, как злилась на него, на этого человека, который стоял сейчас рядом и рассказывал о том, как его жизнь рассыпалась из-за той же самой работы.

— Я не искал её, — сказал он. — Не звонил, не уговаривал вернуться. Может, зря. Но я думал, что если она ушла, значит, так надо. Что я не дал ей того, что она хотела. Не умел давать.

— А сын? — спросила я.

— Он остался со мной. Ему было четыре. Сначала было тяжело — я не знал, как менять подгузники, как готовить, как укладывать спать. Но потом привык. Мы привыкли друг к другу. Он у меня умный мальчик, очень похож на мать.

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы сжимают перила сильнее.

— Работа стала моим спасением, — сказал он. — Когда всё рушилось, когда я не знал, как жить дальше, я приходил в офис и работал. Днём, ночью, в выходные. Если я работал, я не думал. Не вспоминал. Не чувствовал.