Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 101 – Екатерина Мордвинцева

Самолёт не нашли. Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что они бы не хотели, чтобы я перестала чувствовать. Я чувствую. Я люблю. Я живу.

Я обернулась на смех Кирилла и Миши, которые бежали к воде, и улыбнулась. В руке я сжимала маленький значок-самолётик — память о тех, кто остался в небе.

Они летели к солнцу, а я осталась в снегу, но, может быть, у каждого из нас своя дорога, и когда-нибудь они мне расскажут, как там было. Я буду ждать. И я буду жить.

* * *

Спустя год после аварии. Канун Нового года.

Мы сидели в той же квартире, где когда-то пили чай и ждали новостей, которых так и не дождались. Только теперь здесь было светло, пахло мандаринами и хвоей, а на столе стояли бокалы с шампанским и тарелка с оливье, который мы научились готовить так, как любила Маша — с курицей, а не с колбасой.

— За нас, — сказала Варя, поднимая бокал. — За то, что мы здесь.

— За тех, кто с нами, — добавила Кристина.

— За тех, кто остался в небе, — тихо произнесла Оля.

Мы чокнулись, и шампанское пузырьками побежало по горлу, согревая изнутри.

Было уже за полночь, когда мы, уставшие и счастливые, разбрелись по комнатам. Варя и Кристина устроились на диване, Оля — в кресле, а я вытянулась на ковре у ёлки, глядя, как мигают огоньки на ветках. Миша давно спал в спальне, Кирилл остался дома — сказал, что нам нужно побыть вместе, только девчонкам.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной.

А потом был звук.

Громкий, резкий, будто стекло треснуло от невидимого удара. Я подскочила, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом заворочались Варя и Кристина, Оля села в кресле, протирая глаза.

— Что это было? — прошептала она.

— Не знаю, — я уже вставала, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Похоже на… из коридора.

Мы выбежали в коридор почти одновременно. Там было темно, только уличный фонарь бросал сквозь окно бледный прямоугольник света. И в этом свете я увидела зеркало.

Оно висело здесь всегда, старинное, в тяжёлой раме, с лёгкой рябью старого серебра. Но сейчас в нём не было нашего отражения. В нём были они.

Маша, Женя, Лера.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на нас. Лица их были бледными, словно сквозь туман, но я узнала бы их из тысячи. Машин хвостик, Женины рыжие локоны, Лерина улыбка, которая всегда делала всё светлее.

— Девочки… — выдохнула Варя, и голос её сорвался.

— Тише, — сказала Маша, и голос её звучал глухо, будто издалека, но я слышала каждое слово. — У нас мало времени.

— Мы живы, — быстро заговорила Женя, глядя на нас с той самой своей серьёзностью, с которой когда-то убеждала нас верить в чудеса. — Мы попали… в другое место. В другой мир. Не спрашивайте, как, мы сами не поняли.

— Там хорошо, — добавила Лера, и я увидела, как её глаза блестят — слёзами или счастьем, я не разобрала. — Мы нашли своё счастье. Каждая. Правда.

— Мы не могли дать знать, — Маша говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что изображение вот-вот исчезнет. — Не могли вернуться. Но мы хотели, чтобы вы знали.

— И чтобы вы не винили себя, — Женя покачала головой. — Никогда. Вы не виноваты.

— Простите нас, — вдруг сказала Лера, и голос её дрогнул. — Что не попрощались. Что оставили вас. Что вы столько плакали.

— Мы вас любим, — это уже все три, вместе, и их голоса слились в один, тихий, далёкий, но такой родной. — Всегда. Живите. Будьте счастливы.