Книга Платиновый Достал!, страница 9 – Мира Грозова

— Зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю. — Он провёл рукой по платиновым волосам. — Может, потому что ты единственная, кто не станет это обсуждать с подружками. Может, потому что тебе плевать на мои деньги. А может... может, потому что я реально схожу по тебе с ума.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это неправда. Ты сам сказал — я для тебя проект. «Как сломать грантницу».

— Я пошутил.

— А я не смеялась.

Он замолчал. Долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль. Может быть, сожаление.

Потом он встал.

— У тебя зачёт в пятницу, — сказал он. — Я желаю тебе удачи. Хотя тебе не нужна удача. Ты умная. Это единственное, что в тебе есть, но этого достаточно.

Он встал. Ари встала тоже. Не знала, зачем.

— Спокойной ночи, Громова.

— Спокойной ночи, Ветров.

Он сделал шаг к выходу. Потом остановился. Вернулся. Взял её лицо в ладони.

— Я хочу кое-что сделать, — сказал он. — Если ты против — оттолкни.

Она не оттолкнула.

Он поцеловал её. Медленно, почти нежно. Без напора, без грубости. Просто прижался губами к её губам и замер.

Ари не дышала.

Потом он отстранился.

— Теперь спокойной ночи, — сказал он.

И ушёл.

Ари осталась стоять посреди библиотеки, прижимая пальцы к губам.

«Он меня поцеловал. И я не оттолкнула. Я хотела, чтобы он продолжал».

Она закрыла лицо руками.

Он не мог уснуть.

После того как она выбежала из библиотеки — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула, — Демид вернулся в свою комнату. Рухнул на кровать, раскинув руки. Уставился в потолок.

Потолок был белым. Дорогим. С лепниной, которую отец заказал при ремонте. Демид ненавидел этот потолок. Как и всю эту комнату. Как и всю эту академию. Как и всю свою жизнь.

Но сегодня он ненавидел себя больше всего.

Его губы всё ещё помнили её вкус. Ромашка. Дешёвый шампунь. И что-то ещё — своё, Громовское, от чего кружилась голова. Он провёл пальцами по губам и усмехнулся. Наследник империи, король Астреи — а ведёт себя как школьник после первого поцелуя.

— Ты заболел, Ветров, — сказал он себе в пустоту.

Потолок не ответил. Только часы тикали где-то в темноте.

Демид перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Пахло ромашкой. Её запах. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Он зарычал в подушку — глухо, зло, от бессилия.

«Почему она не оттолкнула? Почему смотрела так? Почему её губы дрожали?»

Он же сам сказал: «Если ты против — оттолкни». Она не оттолкнула. Замерла. Как кролик перед удавом. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, и она смотрела на него так, будто он был единственным в комнате. А потом он ушёл. Сделал шаг назад, хотя всё внутри кричало: «Возьми её, прижми к стене, не отпускай, сорви с неё эту дурацкую блузку, которая трещит по швам, упрись бёдрами в её бёдра, почувствуй, как она дрожит».

— Спокойной ночи, Громова, — прошептал он в подушку.

Подушка молчала.

--

Он встал. Прошёлся по комнате. Два шага туда, два — обратно. Голые ступни по холодному паркету. Комната была огромной — кровать, шкаф, мини-бар, собственный выход на балкон. Всё дорого, всё с иголочки, всё куплено. И всё чужое.

Отец выбрал эту комнату, когда Демид поступил. «Сын, тебе нужно достойное жильё. Не как этим… грантникам». Он помнил эту фразу. И презрение в голосе. И то, как отец смотрел на общежитие для грантников — как на помойку.