Книга Платиновый Достал!, страница 4 – Мира Грозова

— О, погоди. — Он прищурился. — Та самая? Квота? Из Челябинска?

— Откуда ты знаешь?

— В Астрее нет секретов. — Он наклонил голову. — Особенно когда речь идёт о девушке, которая прошла сюда через три олимпиады и при этом выглядит так, будто... — он сделал паузу, давая глазам пройтись по ней ещё раз, — будто её одевали для съёмок в мужском журнале. Короткая юбка, блузка на вырост... из прошлой жизни. Ты уверена, что сюда правильно попала?

— Тебе какое дело?

— Большое. — Он не отводил взгляда.

Серо-голубые глаза рассматривали её так, будто она была экспонатом в музее. Или добычей.

— Я изучаю новые виды. Вот ты, например. Грантница. С Урала. Мать-медсестра, так? Отца нет. Живёте в двушке, спишь на раскладушке за шкафом.

Ари похолодела.

— Откуда ты знаешь мою маму?

— Я всё знаю, Цветочек. — Он улыбнулся. Улыбка не касалась глаз. — Это моя академия. Ты здесь гостья. Временная. А гостей изучают. Чтобы знать, чего от них ждать.

--

Она встала.

Юбка, свободная и непослушная, задралась вместе с движением — на секунду мелькнуло кружево. Ари быстро прижала ткань к бёдрам, но он, конечно, уже всё видел.

— Чёрное кружево, — заметил он тихо. — Бедная девочка, а бельё дорогое.

— Это единственное дорогое, что у меня есть. И тебя не касается.

— Уже касается.

Он шагнул вперёд. Ари отступила — и упёрлась спиной в статую за спиной. Холодный мрамор Афродиты впился в лопатки.

Юбка снова задралась. Она зажала подол между бёдрами.

— Ты вся дрожишь. Я чувствую.

Он поднял руку и медленно, мучительно медленно, провёл пальцем по воротнику её блузки. Коснулся шеи.

Ари перестала дышать.

— Твои веснушки побелели. Это от страха?

— От отвращения.

— Врёшь. — Его палец скользнул ниже. К ключице. — Когда человек испытывает отвращение, он не краснеет. А ты... ты пунцовая.

Она ударила. Ладонью по его груди.

Он даже не шелохнулся. Схватил её за запястье — сильно, но не больно.

— Силы нет, — констатировал он. — Характер есть. Силы нет. Бедные люди вообще слабее? Или только ты?

— Отпусти.

— Отпущу. Когда скажешь, что я тебе нравлюсь.

— Ты больной.

— Возможно.

Он наклонился к самому её уху. Шёпотом. Опасным.

— Но я вижу, как ты дышишь. Как твоя грудь поднимается и опускается. Как пуговицы ходят ходуном. Как ты зажимаешь юбку, потому что боишься, что она задерется выше, и я увижу ещё больше. Ты боишься меня. Но не только. Ещё и...?

— Пошёл нахуй.

Он усмехнулся.

— Люблю, когда грубо.

— А я не люблю, когда меня зажимают у статуи и угрожают.

— Это не угрозы, Цветочек. Это авансы. — Он наклонился ближе. — Разницу чувствуешь?

Она вырвала руку. Собрала всю злость, какую смогла.

— Слушай сюда, платиновый красавчик.

Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо.

— Я здесь не для того, чтобы развлекать мажоров. Я здесь, потому что я умнее тебя. Потому что я прошла три олимпиады. А ты просто родился с золотой ложкой в заднице. И знаешь что?

— Что?

— Ты меня не сломаешь.

Она обошла статую и пошла прочь.

Босиком по холодному мрамору.

Туфли так и остались стоять у бассейна.

Юбка — короткая, плиссированная — летела за ней, открывая ноги почти до ягодиц.

— Обувь забыла! — крикнул он вдогонку. — Или тебе и босиком привычно?

Она не обернулась.

Но внутри всё горело.

И она ненавидела себя за то, что не могла перестать думать о его голосе. О его пальце на своей шее. О том, как он смотрел на её юбку — на её бёдра — на неё.