Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 51 – Лилия Лис

— Юр, извини, мне пора, — я резко встал, почти опрокинув стул и перебив его рассказ про то, как Лера смешно выговаривает слово «яблоко».

— Да, конечно, — он удивленно поднял брови, заметив мой безумный, загнанный взгляд. — Всё нормально? Ты какой-то серый, Димыч. Лица на тебе нет, будто привидение увидел.

— Всё паршиво, Юр. Очень паршиво. Я только сейчас понял, что я — полный банкрот. Не в бизнесе, а в жизни. Я всё проиграл, понимаешь? Всё.

Я почти бегом направился к выходу, игнорируя недоуменные взгляды посетителей кафе. Теперь я точно знал, что подарки — это пыль. Это дешевая декорация, призванная скрыть пустоту в моей душе. Я ехал к матери не как «хозяин положения», не как «жертва обмана» и уж точно не как «великий бизнесмен», снизошедший до визита. Я ехал туда как человек, который фактически не присутствовал при рождении и первых месяцах жизни собственного ребенка, будучи физически в той же комнате.

Подъезжая к дому матери, я долго сидел в машине, глядя на горящие окна второго этажа. Там, за этими занавесками, была Лена — женщина, которую я оклеветал, предал и растоптал её достоинство ради иллюзии. Там была Соня — маленькое существо, которое я почти не знал и которое имело полное право меня не узнавать. И там был мой единственный, последний шанс в этой жизни — попробовать собрать по кусочкам осколки того, что я так методично и самодовольно крушил последний год. Я знал одно: этот разговор не будет легким. И я его заслужил.

Я заглушил мотор у забора материнского дома, но еще долго не мог заставить себя выйти из машины. В свете фар кружились крупные хлопья декабрьского снега, засыпая лобовое стекло, будто пытаясь спрятать меня от этого мира. Я смотрел на свои руки, лежащие на руле, и они казались мне чужими, покрытыми невидимой грязью. Этими руками я обнимал Вику, пока мой разум тонул в «правильном» кофе; этими же руками я подписывал документы, лишающие Лену средств к существованию и крыши над головой.

На заднем сиденье громоздились пакеты из магазина. Гора яркого пластика, мягких игрушек и дорогой одежды. Раньше я свято верил, что чек с большим количеством нулей может исправить любую ошибку, загладить любую обиду. Теперь, глядя на огромного плюшевого медведя, занимающего половину салона, я чувствовал только подступающую к горлу тошноту. Это было похоже на попытку заклеить смертельную рану ярким детским пластырем. Глупо, жалко и безнадежно.

Я вышел, подхватил столько пакетов, сколько смог унести, и побрел к калитке. Снег скрипел под ногами, как сухой пергамент, на котором записывались мои грехи. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел против ураганного ветра.

Мать открыла дверь еще до того, как я коснулся звонка. Она стояла в ореоле желтого света прихожей, прямая, как струна, в своей неизменной темной шали. Её лицо, обычно мудрое и всепрощающее, сейчас казалось высеченным из холодного серого камня.

— Пришел, — не вопрос, а констатация факта. Голос сухой, лишенный привычного материнского тепла.

— Мам… мне нужно войти, — я едва узнал собственный голос, он был надтреснутым и хриплым, как после долгого крика.

Она молча отступила, пропуская меня. Я вошел, заваливая прихожую пакетами с логотипами дорогих брендов. В доме пахло корицей, хвоей и детской присыпкой — запахи, которые раньше ассоциировались у меня с безусловным уютом, а теперь жгли ноздри, напоминая о том, что я предал.