Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 19 – Екатерина Мордвинцева

Я ошиблась. Могло.

Через час позвонил телефон.

Номер незнакомый. Я долго смотрела на экран, на мигающие цифры, а потом взяла трубку. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, уставшим, старым.

— Ирина? — голос, вежливый, спокойный, без намёка на угрозу. — Вы жена Дениса?

— Да. Бывшая, — добавила я почему-то. И сама удивилась этому слову.

— С вами хочет поговорить наш хозяин. Он будет завтра. В десять утра. Ждите.

— Где?

— Дома. Он приедет сам. Будьте готовы.

— К чему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— К разговору. Он не любит ждать. И не любит, когда ему врут. Скажете правду — может быть, отпустит.

Трубку положили. Я смотрела на экран телефона, на разбитое стекло, на свои дрожащие пальцы, и понимала: завтра решится моя судьба. Не через год. Не через месяц. Завтра в десять утра.

* * *

Всю ночь я не спала.

Сидела на кухне, пила горячую воду из кружки с душицей, перебирала в голове варианты. Сто двадцать вариантов. Все — плохие.

Сбежать? Куда? Денег нет. Документов — только паспорт, который я храню в бюстгальтере, потому что Денис однажды пытался его продать, и с тех пор я сплю с паспортом на груди. Телефон — старый, с разбитым экраном. Зарядка — на последнем проценте, а розетка еле держится.

Вызвать полицию? И что сказать? «Мне угрожают бандиты, потому что муж должен им три миллиона»? Полиция приедет, может быть, даже составит протокол. А потом уедет. А бандиты вернутся. И будет хуже. Намного хуже.

Попросить помощи у соседей? Тётя Зина — старая, больная, у неё давление и больные ноги. Остальные — алкаши или такие же бедолаги, как я. Никто не сможет защитить. Никто не захочет связываться с людьми, у которых есть хозяин с таким именем.

Я была одна. Абсолютно одна. И это было страшнее всего.

В два часа ночи я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Глаза — красные, опухшие, с чёрными кругами. Но в них горело что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Не пустота. Злость. Чистая, белая, холодная злость на себя, на Дениса, на эту жизнь, на этих людей с их золотыми цепями и хозяевами.

— Ты выжила три года с этим ничтожеством, — сказала я своему отражению. — Ты пережила побои, унижения, голод, холод, одиночество. Ты переживёшь и это. Ты не сломаешься. Ты не дашь им сломать тебя.

Я взяла кружку, подняла её, как тост перед боем.

— За завтра. Что бы ни случилось — я выживу. Я не стану их вещью. Я не стану их игрушкой. Я останусь собой.

Душица пахла горечью и надеждой. Странно — сухая трава, которая хранилась бог знает сколько, вдруг отдала свой запах так сильно, будто бабушка стояла рядом и шептала: «Держись, Иришка».

Я вдохнула этот запах. И мне стало легче.

В десять утра раздался звонок в дверь.

Не стук. Звонок. Дверной звонок, который не работал три года — мы даже забыли, что он есть — вдруг зазвонил. Громко, чисто, требовательно.

Я вздрогнула, но пошла открывать. Медленно. Поправила волосы (немытые, тусклые), одёрнула платье (единственное приличное, синее в цветочек). Надела его специально, чтобы выглядеть человеком, а не вещью.

На пороге стоял один.

Не амбалы. Не шрам. Не цепляющий.

Мужчина.

Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Я заметила, что рубашка дорогая — итальянский шёлк, наверное. Лет тридцать пять — сорок. Короткие тёмные волосы, тронутые сединой у висков. Лицо — резкое, с высокими скулами, тонкими губами, глубоко посаженными глазами.