Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 17 – Екатерина Мордвинцева

— Часы, — шрам снял со стены старые ходики. — Антиквариат? Нет, дешёвая подделка. Но сойдёт. Отдадим в ломбард на запчасти.

Я смотрела, как моя жизнь — то, что от неё осталось — исчезает в чёрных мешках. Каждая вещь была памятью. Микроволновка — мамины руки, когда она ставила её на стол. Телевизор — наш с Денисом первый совместный просмотр фильма, когда мы ещё любили друг друга. Ноутбук — ночи, когда я рисовала эскизы с горячим чаем и надеждой, что завтра будет лучше.

Теперь этого нет.

— Это всё? — спросил цепляющий, оглядываясь.

— Кажется, да, — ответил шрам. — Кроме…

Он замолчал. Его взгляд упал на подоконник. На кружку. Мою кружку с душицей и надписью «Будь сильной».

— Это что? — он взял кружку в руки, повертел. Керамика блеснула в тусклом свете. — Милое. Бабушка подарила?

— Отдайте, — попросила я, шагнув вперёд. — Это единственное, что у меня осталось. Пожалуйста. Не забирайте.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение. И вдруг он поставил кружку обратно на подоконник.

— Ладно. Пусть будет. Хозяин не любит, когда мы забираем последнее у баб. Сентиментальный, понимаешь?

Я не знала, верить ему или нет. «Сентиментальный хозяин» — эти слова звучали как оксюморон. Как «горячий лёд» или «живой труп».

— Но ты, красавица, запомни, — он подошёл ко мне вплотную. От него пахло кожей, табаком и чем-то металлическим — оружием, наверное. Или кровью. — С тобой будет отдельный разговор. Скоро приедет хозяин. Он захочет с тобой поговорить.

— Зачем я ему? — спросила я. Голос не дрожал. Я сама удивилась своей смелости.

— Узнаешь, — он усмехнулся, хлопнул меня по плечу — не больно, но весомо, как клеймо ставят. — Ты ему понравилась. Такие, как ты, ему нравятся. С огоньком.

Он развернулся и вышел. Цепляющий — за ним, бросив на прощание Денису: «Жди, козёл. Неделя пошла».

Дверь осталась открытой — сломанный замок теперь не закрывался вообще.

* * *

Мы стояли в пустой квартире.

Я — посреди комнаты, глядя на пыльные следы от техники на полках, на пустые провода, свисающие как кишки, на дыру, где стоял телевизор. Денис — в углу, всё ещё трясясь, прижавшись спиной к стене, как нашкодивший пёс.

— Ты… ты видела? — спросил он, наконец, выходя из ступора. — Они забрали всё.

— Я видела.

— И ноутбук твой. И телевизор. И…

— Я видела, Денис. Я стояла и смотрела, как выносят мою жизнь. Ты тоже стоял и смотрел. Ты даже не пикнул.

— А ты могла бы отдать им ту кружку! — вдруг заорал он, и в его голосе прорвалась истерика. — Она же ничего не стоит! А они бы смягчились! Они бы, может, телевизор оставили!

Я повернулась к нему. Медленно. Как в замедленной съёмке. Как леди, которая готовится нанести удар.

— Ты хочешь сказать, что я должна была отдать единственную память о бабушке, которая меня растила, которая вытащила меня из детдома, которая умерла у меня на руках — я должна была отдать её, чтобы спасти твой чёртов телевизор? Ты это хочешь сказать, Денис?

— Телевизор стоил денег! А твоя кружка — дрянь!

Я ударила его.

Впервые за три года. Не сильно — пощёчина. Но звонкая, увесистая, такая, после которой на щеке остаётся красный след и звон в ушах. Моя ладонь горела. В груди — горело.

— Ты… ты меня ударила? — он схватился за лицо, отступил на шаг. — Ты, ничтожество, посмела?