Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 81 – Екатерина Мордвинцева

— Я сварил чай, — сказал я, протягивая ей чашку.

— Спасибо, — она взяла, сделала глоток. — Ты добавил мед?

— Да. Ты просила.

— Ты запомнил.

— Я запоминаю все, что ты говоришь.

Она села на диван, поджала ноги. Я сел рядом, не касаясь.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты боялся, что я уйду?

— Да.

— Что возненавижу тебя?

— Да.

— Я не уйду, — сказала она. — И не возненавижу. Но мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю. Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь.

— У меня есть время, — сказал я. — У меня есть вся жизнь.

Она поставила чашку, повернулась ко мне.

— Ты говоришь красиво, Илья. Как поэт.

— Я не поэт, — сказал я. — Я убийца.

— Ты был убийцей, — поправила она. — Теперь ты муж.

— Твой.

— Мой, — кивнула она. — Хмель мой. Горький, колючий, пьянящий. Я выбрала тебя.

— Ты выбрала остаться, — поправил я.

— Это одно и то же, — сказала она.

Она поцеловала меня. Нежно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют того, кого боялись потерять.

Я ответил.

За окном вставало солнце. Хмель в саду у отца, наверное, уже не рос — дом стоял пустой, сад зарастал сорняками. Но хмель между нами — тот, который никто не сеял — продолжал виться.

Ниточка за ниточкой.

Стебель за стеблем.

Шишка за шишкой.

Мы были связаны.

Навсегда.

Месяц после похорон отца был самым тихим в моей жизни.

Не потому что не происходило событий — они происходили. Илья каждый день уезжал по делам, возвращался поздно, спрашивал, как я, целовал в лоб и уходил в душ. Палыч приносил какие-то бумаги, они говорили о чем-то, не повышая голоса. В квартире пахло хмелем, кофе и тишиной.

Но это была другая тишина. Не враждебная, как в первые дни. Не напряженная, как когда я ждала побега. Спокойная. Домашняя. Тишина, в которой можно дышать.

Я больше не носила его футболки. У меня появились свои — я попросила Палыча съездить в магазин, и он привез целый ворох одежды: джинсы, свитера, платья, белье. Я не спрашивала, сколько это стоило — я знала, что Илья не считает деньги на мне.

— Нравится? — спросил он, увидев меня в новом свитере — мягком, шерстяном, цвета увядающей листвы.

— Да, — ответила я. — Спасибо.

— Не за что, — сказал он. — Ты выглядишь…

— Что?

— Своей, — сказал он. — Ты выглядишь своей.

Я не поняла, что он имел в виду, но мне понравилось.

Через месяц после похорон я впервые за долгое время поехала в сад отца.

Дом стоял пустой, заколоченный, окна пыльные. Я не пошла внутрь — не хотела видеть кабинет, где отец подписал мой брачный договор, и гостиную, где я впервые увидела Илью. Я пошла в сад.

Хмель разросся еще сильнее. Он душил все — старые яблони, кусты смородины, забор. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и жизнью. Земля под ногами была мягкой, влажной, усыпанной опавшими листьями.

Я надела перчатки, взяла корзину и начала собирать хмель.

Мама учила меня: хмель нужно срывать в сухую погоду, когда шишки уже созрели, но еще не осыпались. Срывать аккуратно, не повреждая стебли, чтобы растение не болело. Сушить в тени, на сквозняке, переворачивая каждый день.

Я собирала и думала о том, как много изменилось.

Год назад я пила хмельной чай от бессонницы в своей питерской квартире, не зная, что этот запах станет запахом моей жизни. Полгода назад я приехала к отцу, не зная, что увижу Илью. Месяц назад я стояла на могиле отца и клала шишку хмеля на его грудь — прощалась.