Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 80 – Екатерина Мордвинцева

— Прощай, папа, — сказала она. — Ты был плохим отцом. Но ты был моим отцом. Спасибо за жизнь. И за хмель.

Она достала из кармана шишку хмеля — сухую, прошлогоднюю, пахнущую горечью и памятью. Положила на грудь отца.

— Он любил пиво, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

— Я знаю, — ответил я.

— Он любил хмель.

— Я знаю.

— И он любил меня, — сказала она. — Даже когда продал. Даже когда стрелял в тебя. Он любил меня по-своему. Как умел.

— Я тоже люблю тебя по-своему, — сказал я. — Но я не продам. И не выстрелю.

Она посмотрела на меня. В ее глазах блестели слезы — но она улыбалась.

— Я знаю, — сказала она.

Это был первый раз, когда я увидел ее настоящую улыбку после трагедии. Не натянутую, не дежурную. Настоящую — теплую, как рассвет, который вставал над кладбищем.

— Ты улыбаешься, — сказал я.

— Да, — ответила она. — Странно, правда? На похоронах отца.

— Странно, — согласился я. — Но хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что ты жива, — сказал я. — И ты улыбаешься. Это значит, что мы справимся.

Она кивнула. Мы смотрели, как гроб опускают в могилу, как земля сыплется на крышку, как запах свежей земли смешивается с запахом хмеля, который она положила на грудь отца.

— Илья, — сказала она.

— Да.

— Ты не убивал его.

— Я знаю.

— Ты мог бы убить его раньше. Но ты не стал. Ты дал ему шанс.

— Я дал шанс тебе, — поправил я. — Не ему.

— Мне?

— Да. Если бы я убил его тогда, когда он нанял киллера, ты бы никогда меня не простила. Я ждал. Я надеялся, что он одумается.

— Он не одумался, — сказала она.

— Нет. Он выбрал смерть.

— Он выбрал глупость, — сказала она. — Он всегда выбирал глупость. С мамой. Со мной. С тобой. Он был глупым человеком, мой папа.

— Но ты любила его.

— Любила, — кивнула она. — И буду любить. Всегда. Даже мертвого.

Она взяла горсть земли, бросила в могилу.

— Прощай, папа, — сказала она. — Я не буду мстить за тебя. Ты сам виноват. Но я буду помнить. И я буду жить.

Она повернулась ко мне, взяла за руку.

— Поехали домой, — сказала она.

— Домой? — переспросил я.

— Да. В нашу квартиру. Я хочу вымыться, переодеться и выпить хмельного чая.

— С медом или без? — спросил я.

— С медом, — ответила она. — Мне нужно сладкое, чтобы перебить горечь.

Я обнял ее, и мы пошли к машине.

Солнце вставало над кладбищем, золотило кресты и памятники, согревало землю, в которой лежал Сергей Верещагин — предатель, неудачник, плохой отец. Но отец, которого его дочь оплакивала настоящими слезами.

— Полина, — сказал я, когда мы сели в машину.

— Да?

— Я никогда не просил у тебя прощения. За похищение. За угрозы. За ту ночь, когда ты плакала. За все. Я не умею просить прощения.

— Я знаю, — сказала она.

— Но я хочу, чтобы ты знала: мне жаль.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом положила голову мне на плечо.

— Я не прощаю тебя, — сказала она. — Пока. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Я подожду, — сказал я.

— Ты всегда ждешь, — усмехнулась она. — Умеешь ждать.

— Этому меня научил хмель, — сказал я. — И ты.

Она закрыла глаза. Я завел машину.

Мы поехали домой.

К хмелю.

Дома она долго стояла под душем. Я слышал, как течет вода, как она плачет — тихо, чтобы я не услышал. Но я слышал. Я всегда слышу, когда она плачет.

Она вышла в моей футболке — той самой, в которой спала первые дни. Волосы мокрые, лицо чистое, глаза красные.