Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 49 – Екатерина Мордвинцева

— Ты требуешь от меня честности? — усмехнулась она. — От пленницы?

— Я требую от женщины, которая станет моей женой, — ответил я. — Пленница может врать. Жена — нет.

Она сжала губы. В глазах закипали слезы — или злость. Я не мог разобрать.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

— Это правда? — спросил я.

— Да.

— Тогда я принимаю. — Я накрыл ее руку своей. — Ты не будешь врать в постели, Полина. Если ненавидишь — скажешь. Если захочешь уйти — скажешь. Если однажды... если однажды захочешь остаться — тоже скажешь.

— Этого не случится.

— Посмотрим.

Она попыталась убрать руку, но я держал крепко.

— Отпусти, — сказала она.

— Я отпущу, когда ты скажешь: «Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели». Просто слова. Они ничего не значат.

— Если они ничего не значат, зачем тебе это?

— Хочу слышать твой голос, когда ты говоришь правду. Даже такую.

Она молчала. Я ждал. Тишина затягивалась, как вязкая патока. Шрам возился в соседней комнате, звенели инструменты. Где-то на улице сигналила машина. А мы стояли друг напротив друга, и между нами вился хмель — теперь уже не только в саду, не только в чае, но и на моей коже, под ее пальцем.

— Я, Полина, обещаю не врать тебе, Илья, в постели, — сказала она наконец.

Голос ее был ровным, безжизненным. Как у робота, который повторяет заученную фразу. Но за этой ровностью я слышал дрожь — тонкую, как паутина.

— Хорошо, — сказал я и отпустил ее руку.

Она отступила на шаг, сложила руки на груди. Смотрела на меня с ненавистью — искренней, настоящей, той, которую нельзя подделать.

— Ты доволен? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но это начало.

Я встал, заклеил пленку обратно, надел футболку. Полина стояла у стены, глядя в сторону.

— Илья, — сказала она вдруг.

— Да?

— Ты сказал, что я могу говорить правду. Даже если это ненависть.

— Да.

— Тогда слушай. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с моим отцом. За то, что ты держишь меня здесь. За эту татуировку — она не делает тебя романтичным, она делает тебя безумцем. Я ненавижу твой запах, твой голос, твои руки, которыми ты меня лечил. И я никогда — слышишь? — никогда не полюблю тебя. Даже если ты вырежешь мое имя на своем сердце ножом.

Я слушал. Каждое слово впивалось в меня, как игла Шрама — остро, больно, но эта боль была нужна. Она была живой.

— Спасибо за правду, — сказал я. — Я запомню.

— Запомни, — ответила она. — И больше никогда не проси меня клясться. Я не люблю клятвы.

— А я не люблю ложь, — сказал я. — Мы квиты.

Мы вышли из салона на холодный октябрьский воздух. На улице моросил дождь — мелкий, противный, как будто сама природа была недовольна тем, что произошло.

Я открыл дверь машины, помог Полине сесть (она отстранилась, но не сильно — у нее не было сил бороться с мелочами), сел за руль.

— Куда теперь? — спросила она.

— Ко мне. Отдыхать. Тебе нужно восстанавливаться.

— А тебе — зализывать татуировку, — усмехнулась она.

— И это тоже.

Я завел двигатель. Мы выехали на трассу, и я чувствовал, как хмель на моих ребрах пульсирует в такт сердцу. Новая татуировка — это открытая рана. Она будет болеть, воспаляться, чесаться. Но потом заживет и станет частью меня. Так же, как Полина должна была стать частью меня. Даже если сейчас она говорит, что ненавидит.

Мы ехали в тишине. Она смотрела в окно — на серое небо, на мокрые деревья, на встречные машины. Я смотрел на дорогу. Но краем глаза видел ее профиль — острый подбородок, длинные ресницы, рыжие волосы, выбившиеся из-под капюшона.