Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 50 – Екатерина Мордвинцева

— Полина, — сказал я.

— Что?

— Тот поцелуй, который я тебе обещал. Я не дал его тогда, в кабинете. Ты была больна. Но сейчас ты почти здорова.

Она повернулась ко мне. В глазах — страх и вызов.

— Ты хочешь поцеловать меня?

— Хочу.

— А если я откажусь?

— Тогда я не буду, — сказал я. — Клятва работает в обе стороны. Ты не врешь мне в постели — я не беру силой. Договор?

Она помолчала.

— Договор, — сказала она тихо.

Я свернул на обочину, заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше, стекла запотели изнутри. В машине было тепло, пахло кожей, кофе и ею — хмелем, мылом, болезнью, жизнью.

— Илья, — сказала она. — Зачем тебе это? Если я тебя ненавижу, если я никогда тебя не полюблю — зачем тебе мой поцелуй? Что ты получишь?

— Твою правду, — ответил я. — Поцелуй тоже может быть правдой. Даже если он ненавидящий. Я хочу его почувствовать.

Она смотрела на меня долго. Я выдержал взгляд. Я умею ждать.

И она сделала первый шаг.

Сама.

Она наклонилась ко мне через подлокотник — медленно, неуверенно, как человек, который идет по тонкому льду. Я не двигался. Не помогал. Не приближался.

Она коснулась моих губ своими.

Холодными. Дрожащими. Неумелыми.

Это был не поцелуй страсти — это был поцелуй отчаяния. Поцелуй, которым она проверяла — смогу ли я удержаться? Нарушу ли я обещание? Возьму ли силой?

Я не брал.

Я сидел неподвижно, позволив ей целовать меня так, как она хотела. Ее губы скользили по моим — сухие, шершавые, неумелые. Она не знала, как целоваться. Или знала, но сейчас забыла от страха.

Я не отвечал. Ждал.

Она отстранилась.

— Ненавижу, — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Я знаю, — ответил я.

И тогда я поцеловал ее сам.

Не грубо, не жадно — хотя все внутри меня кричало о том, чтобы взять, подмять, заставить. Я поцеловал ее так, как будто она была хрупкой — хрупче любой вещи в моей жизни. Медленно, нежно, осторожно.

Она не отстранилась. Не закричала. Не ударила. Она замерла — как кролик перед удавом, как хмелевая шишка перед тем, как ее раздавят.

Я чувствовал вкус ее губ — горьковатый, как хмель, и сладкий, как надежда. Я чувствовал, как дрожит ее тело — не от страха, нет, от чего-то другого. От того, что она не могла объяснить. От того, что хмель внутри нее начинал виться в ответ.

Я отстранился первым. Посмотрел в ее глаза — серо-зеленые, влажные, расширенные.

— Ты умеешь целоваться, — сказал я. — Не ври, что нет.

Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Это ничего не значит, — сказала она. Голос сел, стал хриплым.

— Значит, — возразил я. — Это значит, что хмель внутри тебя живой. Даже если ты хочешь его убить.

— Я его убью.

— Не сможешь, — сказал я. — Хмель не убивается. Он может спать годами, но проснется от одного прикосновения. Как сейчас.

Я завел двигатель, выехал на трассу.

Она сидела молча, отвернувшись к окну. Но я видел, как дрожит ее рука на колене. И как она кусает губу — ту самую, которую я только что целовал.

Я улыбнулся про себя.

Она еще не знала, но шаг уже был сделан. Хмель вошел в ее кровь.

Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но однажды она проснется и поймет, что ненависть и желание — это две стороны одного растения.

И я буду рядом, чтобы собрать урожай.

Дома я снял футболку, чтобы обработать татуировку.