Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 46 – Екатерина Мордвинцева

Полина спала в моей спальне — в моей постели, на моих простынях, в моей рубашке. Дверь я не закрывал — хотел слышать, если она позовет. Она не звала. Она спала глубоко, тяжело — отвар хмеля делал свое дело, восстанавливал ее силы после вчерашнего безумия.

Я сидел в гостиной, в кожаном кресле, и смотрел на свои руки. На них еще оставался запах хмеля — от припарок, от отваров, от ее кожи, которую я касался всю ночь. Я поднес ладонь к лицу, вдохнул.

Пахло ею.

Не только хмелем — чем-то еще. Тем, что делало ее Полиной. Тем, что заставляло меня сходить с ума.

Я знал, что делаю, когда предложил ей сделку. Знал, что это неправильно. Знал, что она меня ненавидит. Но я не мог остановиться. Каждый раз, когда я пытался убедить себя, что нужно отпустить — что она не для меня, что я сломаю ее, что так нельзя, — я вспоминал ее глаза. Серо-зеленые, с крапинками, с вызовом и страхом одновременно. И понимал: не могу.

Не могу без нее дышать.

Это было похоже на зависимость. Я видел таких — наркоманов, алкоголиков, игроков. Они теряли все, но не могли остановиться. Я всегда презирал их за слабость. Теперь я стал одним из них. Моим наркотиком была она.

Я решил, что нужно действовать.

Не ждать, пока она смирится. Не давить, не угрожать — это было бы слишком просто. Я хотел, чтобы она коснулась меня сама. Чтобы ее пальцы легли на мою кожу не по принуждению, а из любопытства. Или из страха — но такого, который граничит с желанием.

Идея пришла внезапно.

Татуировка.

У меня их было много — на руках, на плечах, на спине. Каждая что-то значила: годы, победы, память о погибших друзьях. Но не было ни одной, которая была бы посвящена живому человеку. Ни одной, которая была бы сделана ради женщины.

Я хотел, чтобы Полина стала моей самой глубокой татуировкой. В прямом и переносном смысле.

Утром, когда она проснулась, я уже был на кухне.

Она вышла из спальни в моей рубашке — той самой, белой, которая болталась на ней, открывая ключицы и длинные стройные ноги. Волосы были влажными — она приняла душ. И пахла она теперь не только хмелем, но и моим мылом, моим шампунем. Как будто я пометил ее.

— Ты не спишь? — спросила она хриплым со сна голосом.

— Не сплю, — ответил я. — Садись. Завтрак готов.

Она села за стол, налила себе чай — сама, без моей помощи. Это был хороший знак. Она привыкала к этому пространству, к этим стенам, ко мне. Даже если привыкала через ненависть.

— Сегодня мы кое-куда поедем, — сказал я, ставя перед ней тарелку с яичницей и тостами.

— Куда? — Она не подняла глаз.

— В тату-салон.

Она замерла с вилкой в руке. Подняла на меня глаза — в них был страх и непонимание.

— Зачем?

— Я делаю новую татуировку. И я хочу, чтобы ты была рядом.

— Почему я?

— Потому что татуировка будет о тебе.

Она положила вилку. Лицо ее стало бледным — еще бледнее, чем обычно.

— Ты хочешь вытатуировать мое имя?

— Нет. — Я покачал головой. — Имена — это пошло. Я хочу хмель. На ребрах. Под сердцем.

— Хмель?

— Да. Хмель — это ты. Пахнешь хмелем, бесишь меня как хмель, спасаешь как хмель. Ты и есть мой хмель, Полина. Горький, колючий, пьянящий. Я хочу, чтобы он был на мне навсегда.

Она молчала. Смотрела на меня так, будто я сошел с ума. Может, так оно и было.

— Ты ненормальный, — сказала она наконец.