Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 27 – Екатерина Мордвинцева

— Я душил только тех, кто этого заслуживал.

— А я заслужила?

— Еще нет.

Она сжала губы. Так сильно, что они побелели. Это движение мне понравилось. В нем была решимость, которую она, возможно, сама в себе не подозревала.

— Что будет, если я откажусь? — спросила она.

— Я убью твоего отца, — честно ответил я. — Не сразу. Сначала я отниму у него бизнес, друзей, здоровье. А потом — жизнь. Твоя мать останется без мужа, который платит алименты. Ты останешься без отца. И без денег. И будешь работать в своей кофейне на Невском до пенсии. Если, конечно, кто-нибудь не узнает, чья ты дочь. Люди с такими клеймами не живут долго.

Она побледнела. Я видел, как кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу почти прозрачной.

— Ты угрожаешь.

— Я констатирую факты. — Я скрестил руки на груди. — Выбор за тобой. И за твоим отцом. Но если честно, Полина, ты мне нужна живая и невредимая. Мертвая ты мне не нужна. Поэтому я не буду тебя насиловать, пытать, держать в подвале. Я предложу тебе сделку.

— Какую?

— Ты выходишь за меня замуж. Живешь в моем доме. Спишь в моей постели — когда я захочу. И делаешь вид, что это было твое желание. А взамен твой отец остается жив и при деле. Ты получаешь деньги, статус, защиту. Никто тебя не тронет. Никогда.

— А если я не захочу с тобой спать?

— Захочешь. — Я шагнул к ней так близко, что она уперлась спиной в стол. — Не сразу. Но захочешь. Потому что я умею ждать. И умею убеждать.

Я взял в руки прядь ее волос, выбившуюся из пучка. Рыжие, с медным отливом, с тем самым хмельным запахом, который она принесла с собой. Провел между пальцев — мягкие, как шелк, и вьющиеся, как стебли хмеля вокруг забора.

Она не отстранилась. Не дернулась. Стояла и смотрела мне в глаза, и я видел, как внутри нее борется то, что она считает правильным, и то, что она считает неизбежным.

— Ты пахнешь хмелем, — сказал я. — Всегда?

— Это моя особенность, — ответила она. Голос сел, стал хриплым. — Я принимаю отвар для успокоения. С двенадцати лет. Он въелся в кожу.

— Как татуировка, — кивнул я, показал ей свое запястье, где хмель впивался в вены. — У нас есть кое-что общее, Полина.

— Общее? — она усмехнулась, и в этой усмешке я впервые увидел не страх, а злость. — Ты хочешь купить меня, как покупают вещь. У нас ничего общего.

— Ошибаешься. — Я отпустил прядь, и она упала на плечо. — Мы оба знаем, что такое предательство. Твой отец предал тебя и твою мать. Мои родители предали меня. Оба. Я не видел отца — он умер. Мать сдала в интернат. Я вырос без любви. Ты выросла без отца. Мы оба — сорняки, которые никто не хотел поливать. Но знаешь что? Сорняки живут дольше. Они цепляются за жизнь. Как хмель.

Я знал, что говорю слишком много. Я не привык открывать душу, тем более перед дочерью врага. Но в ней было что-то такое, что вытаскивало из меня слова. Как будто она нажимала на невидимые кнопки, о существовании которых я не подозревал.

— Ты говоришь это, чтобы я поверила, что мы похожи, — сказала она. — Чтобы я согласилась.

— Я говорю это, потому что это правда, — ответил я. — А правда, Полина, — это единственное, что я не вру. Я не вру никогда. Это моя слабость и моя сила.

Она молчала. Верещагин за нашей спиной уже не бормотал — он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас с ужасом, смешанным с надеждой. Он смотрел на дочь так, будто она была его последним козырем. Или последней жертвой.