Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 24 – Екатерина Мордвинцева

— Ты сошел с ума, — выдохнул Верещагин.

— Возможно, — кивнул я. — Но это не отменяет моего требования.

— Она... она ребенок! — Он вскочил со стула. Стул упал, грохнул об пол, но я даже не моргнул. — Ей двадцать три! Она не для этого! Она не для тебя, Илья! Она учится, она хочет жить своей жизнью, она...

— Я сказал, — мой голос упал до шепота, и Верещагин замолчал на полуслове. Осел. Сесть было не на что — стул валялся на полу, и он стоял, держась за край стола, как за спасательный круг. — Я сказал, Сережа, что ты отдашь мне Полину как жену. И тогда я забуду, что ты крыса. Я оставлю тебе жизнь. Я оставлю тебе кусок бизнеса. Ты будешь работать на меня. И каждое утро будешь просыпаться с мыслью, что твоя дочь спит в моей постели.

— Нет... — Он замотал головой. — Нет, Илья. Что угодно, только не это. Она не виновата. Она не знает...

— Она — твоя кровь, — перебил я. — Ты отвечаешь за нее. За то, что она выросла. За то, что она сейчас здесь. Ты кинул меня, Сережа, и теперь расплачиваешься самым ценным, что у тебя есть. А самое ценное у тебя — это не бизнес, Сережа. Это Полина.

Я увидел, как в его глазах что-то сломалось. Какая-то последняя опора. Он опустился на колени — прямо на пол, прямо на ковер ручной работы, который привез из Ирана и которым хвастался на каждой встрече. Стоял на коленях, как перед иконой, и смотрел на меня снизу вверх.

— Не надо, Илья. — Голос его сломался. Слезы текли по щекам, по морщинам, падали на ковер. — Я умру. Я лучше умру. Только не трогай ее.

— Ты умрешь в любом случае, если не согласишься, — сказал я. — Но тогда она останется одна. Без отца. Без защиты. Думаешь, кто-то ей поможет? Мать? Мать, которая сдала тебя, когда ты уходил? Или подруги из Питера, которые разбегутся, когда узнают, чья она дочь?

Я встал, подошел к нему, наклонился. Так близко, что чувствовал его дыхание — кислое, с запахом перегара и страха.

— Я даю тебе выбор, Сережа. Дочь — и ты живешь. Или отказываешься — и вы оба умираете. Я не шучу. Я никогда не шучу про такие вещи.

Он заплакал. Взрыд, как баба. Я смотрел и чувствовал... что? Ничего. Абсолютно ничего. Жалость умерла во мне лет в десять, когда я понял, что жалеть — значит проигрывать. А я не проигрывал никогда.

— Ты монстр, — прошептал Верещагин.

— Я знаю, — ответил я. — Но монстр, который оставляет тебе жизнь. Цени.

Я выпрямился, отошел к окну. Сад за стеклом — заросший, дикий, хмель обвивает каждое дерево, каждую опору. Шишки желто-зеленые, тяжелые, пахнут горечью и сладостью одновременно. Как она. Как Полина.

Верещагин все еще стоял на коленях. Я ждал. Я умею ждать. Сколько потребуется — час, два, до утра. Он должен сам принять решение. Не потому что я хочу, чтобы он мучился (хотя и это приятно). А потому что если решение будет его, он не попытается бежать. Он смирится. А мне не нужна война с ним после того, как я получу желаемое. Мне нужен покорный тесть, который будет тихо сидеть и радоваться, что жив.

— Я не могу, — прошептал он наконец. — Она не согласится. Она ненавидит меня. Она уедет завтра, и ты ее не найдешь.

— Найду, — сказал я. — Я найду ее везде, Сережа. И ты это знаешь. У меня длинные руки. Очень длинные.

— Она не захочет выходить за тебя.

— Захочет. — Я повернулся от окна. — У нее не будет выбора. Как и у тебя. Выбор — это привилегия сильных. А мы с тобой, Сережа, сейчас сидим на одной колючей проволоке. Только у меня на спине броня, а у тебя — голая задница.