Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 21 – Екатерина Мордвинцева

И вот я здесь. В доме отца, который оказался преступником. На пороге — мужчина, который смотрит на меня так, будто я уже принадлежу ему. И хмель повсюду — в саду, в горшках, в чае, в моей голове, в моих венах.

Я встала, натянула джинсы (потертые, любимые, с дыркой на колене), футболку (белую, хлопковую, с надписью «Фитнес? Нет, спасибо»). Расчесала волосы — рыжие, как хмелевые шишки в августе, когда они наливаются горечью и маслом. Посмотрела в зеркало на комоде. Глаза — серо-зеленые, с крапинками, как мрамор, как хмельная листва — смотрели устало, но твердо. Под глазами — круги. От бессонницы. И от страха.

— Ты справишься, Поля, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справлялась. Справлялась с маминой депрессией, с отцовским уходом, с переездом, с одиночеством. Справишься и с этим. Ты — хмель. Ты вьешься там, где другие ломаются.

Внизу зазвонил телефон. Потом замолк. Потом снова. И снова.

Я спустилась.

Отец сидел на кухне за большим дубовым столом, бледный, с кругами под глазами еще больше моих, с трясущимися руками. Перед ним стояла тарелка с недоеденной яичницей (желток растекся, белок подгорел) и остывший кофе в чашке с трещиной.

— Звонил Илья, — сказал он, не глядя на меня. — Приглашает тебя на ужин. Сегодня. В ресторан. Восемь вечера.

— Я не пойду, папа. Я же сказала — уезжаю.

— Я сказал ему, что ты болеешь. Что у тебя температура, что ты плохо себя чувствуешь после дороги. Он сказал, что приедет сам. С врачом. Своим личным врачом. Он сказал: «Я проверю. Если она больна — я ее вылечу. Если нет — она поедет со мной».

Я села напротив отца, на жесткий деревянный стул. Взяла его холодную чашку, подержала в руках.

— Папа, что происходит? Что он хочет? Скажи мне правду. Всю правду.

Отец поднял на меня глаза. В них была такая тоска, такой страх, такой стыд, что у меня сжалось сердце. Он был похож на побитую собаку — большую, когда-то сильную, а теперь жалкую и больную.

— Он хочет тебя, Полина. Не как женщину. Как... трофей. Как гарантию, что я не дернусь больше. Как заложницу. Он сказал вчера, когда ты ушла наверх: «Если ты хочешь сохранить бизнес, Сергей, и остаться живым, отдай мне дочь. Я заберу ее замуж. Она будет моей женой. А ты будешь работать на меня. И останешься жив. И твой бизнес — тоже. Это единственный вариант».

Я молчала.

Отец заплакал. Впервые в жизни я видела, как мой отец плачет. Крупный, сильный мужчина, который когда-то поднимал меня над головой, который не боялся ни врагов, ни конкурентов, ни бандитов, плакал, закрыв лицо ладонями, и плечи его тряслись.

— Прости, — шептал он. — Прости, дочка. Я не хотел. Я не знал, что так выйдет. Я думал, я справлюсь сам. Я думал, он не узнает. Я дурак. Старый дурак.

Я встала, подошла к отцу, обняла его за плечи. Он пах коньяком, страхом и старостью. Хмелем — из сада, который лез во все окна.

— Я разберусь, — сказала я. — Я сама с ним поговорю. Сегодня. На этом ужине.

— Нет, — он вскинулся, схватил меня за руку, сжал. — Нет, он убьет тебя. Он убьет тебя, Полина.

— Не убьет. Ему нужен живой трофей, папа. Мертвый не подходит. Мертвый не гарантия. Мертвый не жена.

Я пошла наверх, чтобы одеться — нормально, прилично, не в старой футболке с дырками. Надела темное платье, которое мать купила мне на выпускной три года назад — тогда оно было немного велико, теперь сидело идеально. Черное, простое, до колена, с длинным рукавом. Босоножки на невысоком каблуке. Чуть-чуть подвела глаза — стрелки, как учила мать: «Ты должна быть красивой, Поля. Не для него. Для себя. Чтобы помнить, кто ты есть, когда он попытается сделать тебя своей тенью».