Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 95 – Екатерина Мордвинцева

— Что сделать? — сердце пропустило удар.

Он вышел на веранду. Вернулся через минуту. В руках — коробка. Белая, картонная, с надписью, выведенной маркером. Его почерк — резкий, мужской, с наклоном вправо.

«Валерианка для Танка».

У меня перехватило дыхание. Я узнала эту коробку. Это была коробка из-под пузырька валерианки — того самого, первого, который я сунула ему в рот в подворотне. Он сохранил её. Всё это время.

— Что это? — прошептала я. Голос дрожал.

— Открой.

Я взяла коробку. Руки тряслись так, что я боялась уронить. Провела пальцами по картону — он был гладким, тёплым от его рук. Открыла крышку.

Внутри — на белой вате, которую он, наверное, вырезал из бинтов — лежало кольцо. Тонкое, серебряное, с маленьким сапфиром. Простое. Красивое. Неброское — как я. Камень переливался синим, как море в ясный день.

Я не могла говорить. Слёзы текли по щекам — быстрые, горячие, неудержимые. Я плакала, а он стоял на одном колене — прямо на полу нашей маленькой кухни, под старым абажуром, под звук дождя за окном.

— Юля, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но каждое слово я слышала, как удар сердца. — Я не умею красиво. Не умею говорить длинные речи. Я — слесарь, бывший военный, бывший... неважно кто. Я — тот, кто стрелял, боялся, терял. Я — Танк. Но ты... ты пробила мою броню. Ты вылечила то, что не брали пули. Моё сердце.

Он взял мою левую руку — ту, на которой когда-то был сломан мизинец. Палец давно зажил, только маленький шрам напоминал о той ночи в подвале.

— Я люблю тебя, — продолжал он. — Я хочу быть с тобой всегда. Не недели, не месяцы — годы. До самой старости. Ты станешь моей женой?

Я плакала. Кивала. Пыталась сказать «да», но горло сдавило спазмом.

— Да, — выдохнула наконец. — Да, да, да, тысячу раз да!

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видела впервые в зале суда. Свободной, счастливой, мальчишеской. Надел кольцо мне на палец — оно подошло идеально, как будто было сделано на заказ.

— Ты знал размер? — спросила я, всхлипывая.

— Угадал, — усмехнулся он.

— Врёшь.

— Попросил тётю Зину из аптеки. Она дала перчатку, которую ты носила. Я замерил.

— Тётя Зина — сообщница?

— Теперь да. — Он встал с колена, обнял меня. — Она сказала: «Бери, деточка, хорошая она девушка». Я и взял.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Мы стояли на кухне, обнявшись, и дождь стучал по крыше, и где-то за стеной играло радио — старая песня, которую я не узнавала.

— Валерианка для Танка, — прошептала я. — Ты придумал это название.

— В память о первой встрече, — ответил он.

— Ты помнишь?

— Каждую секунду. Как ты сунула мне таблетку. Как сказала: «Глотай, чёрт тебя дери». Как смотрела на меня — не с ужасом, с любопытством.

— Я думала, ты умрёшь.

— Я думал, что умер. Но ты не дала.

Он поцеловал меня. Долго, нежно, как тогда, в машине после ссоры. В этом поцелуе было всё: боль и надежда, страх и любовь, прошлое и будущее.

Я была его невестой. Он был моим женихом.

Мир за окном существовал сам по себе — со своими войнами, катастрофами, новостями. А у нас был свой — маленький, тёплый, с запахом валерианки, моря и любви.

* * *

Свадьбу сыграли через месяц. Маленькую — только свои. Мама приехала из области — я едва сдерживала слёзы, когда увидела её на перроне. Она ничего не знала про Шамана, про подвал, про то, через что мы прошли. Андрей сказал ей, что я выиграла грант и мы переезжаем к морю. Она поверила. Или сделала вид.