Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 8 – Екатерина Мордвинцева

Но на следующий день я всё же спустилась в подвал.

Пусто.

Только тёмное пятно на бетоне, где он лежал, и моя разорванная футболка, пропитанная засохшей кровью. Ни записки. Ни «спасибо». Ничего. Даже пузырька валерианки не было — я забрала его с собой, сама не знаю зачем. Суеверие какое-то.

Я стояла посреди подвала, сжимая пустой пузырёк в кармане, и чувствовала странную пустоту. Не облегчение. Не радость. Пустоту. Как будто из моей жизни вынули что-то важное, даже не сказав, что это было.

Он исчез. И, наверное, это было к лучшему.

Тогда почему я не могла выкинуть из головы его серые глаза?

* * *

Университет встретил меня запахом хлорки и старых книг.

Главный корпус — типичная советская постройка: высокие потолки, скрипучий линолеум, вечно мигающие лампы дневного света. На третьем этаже — наша кафедра биохимии. Святая святых. Здесь пахло реактивами, спиртом и молодостью, которая пытается казаться серьёзной. На стенах — портреты учёных с усами и бородами, под ними — цитаты на латыни, которых никто не понимает.

Я пришла за двадцать минут до первой пары, чтобы перекинуться парой слов с Зинаидой Петровной — нашей лаборанткой, женщиной лет шестидесяти с кислотным перманентом и привычкой говорить «ох, батюшки». Она сидела в своей каморке, перебирала пробирки, и, как всегда, заметила меня раньше, чем я открыла дверь.

— Юленька, ты бледная, — сказала она, даже не поднимая головы от журналов. — Опять не ела?

— Ела, Зинаида Петровна.

— Врёшь. Держи. — Она сунула мне в руку шоколадный батончик. — Не спорь. Съешь на перемене. А то свалишься мне посреди лаборатории — что я с тобой делать буду?

Я взяла. Спорить с ней бесполезно. Она единственная на кафедре, кто помнит, как я плакала на первом курсе, когда не сдала органическую химию. С тех пор она считает меня своим проектом. Подкармливает, даёт списывать тесты, иногда даже подкидывает деньги «на проезд», хотя я просила не надо.

— Спасибо.

— Иди, иди. Твой научник уже пришёл, будет сегодня вас, голубков, мучить. — Она махнула рукой в сторону аудитории. — И выспись наконец, Христа ради.

Я улыбнулась и пошла.

Научный руководитель — профессор Серебряков — старый перфекционист с дрожащими руками и ясным умом. Он меня любит, потому что я сдаю работы вовремя и не задаю глупых вопросов. Но сегодня я чувствовала, что его лекция пройдёт мимо меня.

Мы изучали метаболические пути. Гликолиз. Цикл Кребса. Всё это было моим миром — понятным, логичным, предсказуемым. Фермент А реагирует с субстратом Б, получается продукт В. Никаких сюрпризов. Никаких мужчин с ножевыми ранениями. Никаких серых глаз, которые смотрят на тебя из темноты.

Я пыталась слушать. Правда пыталась. Но перед глазами стояла картина: он сидит у мусорного бака, грязный, в крови, и усмехается. «Ты или святая, или самоубийца». Какая же я святая? Я — обычная девчонка, которая переводит гречку, потому что не может позволить себе нормальный ужин.

— Юлия, вы меня слышите? — голос Серебрякова вырвал меня из забытья.

— Да, профессор. Цикл трикарбоновых кислот, — ответила я на автомате. — Ацетил-КоА вступает в реакцию с оксалоацетатом, образуя цитрат. Далее изоцитрат, альфа-кетоглутарат, сукцинил-КоА, сукцинат, фумарат, малат и снова оксалоацетат. Восстановленные формы НАД и ФАД идут в дыхательную цепь.