Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 5 – Екатерина Мордвинцева

Он не отвечает.

Я закрываю дверь подвала и в полной темноте начинаю шарить по карманам — у него, у себя. Мне нужен телефон. Свет. Хоть что-то.

Мой телефон — один процент. Я включаю фонарик.

Свет вырывает из темноты его лицо.

И теперь я вижу его по-настоящему.

Молодой. Тридцать? Может, чуть больше. Жёсткие черты, острые скулы, сломанная бровь — старая, не сегодня. Губы тонкие, сжатые даже в бессознательном состоянии. Татуировка на шее — какая-то буква, не разобрать.

Он красивый. Не той красотой, которой любуются в музеях, а той, от которой у нормальных девушек включается инстинкт самосохранения. Опасный красивый.

Как пистолет. Как нож. Как тишина перед выстрелом.

Я смотрю на него, и где-то глубоко внутри меня что-то щёлкает. Переключается. Как будто жизнь делится на «до» и «после». До этой ночи я была примерной студенткой Юлей, которая боялась опаздывать на пары и глотала валерианку от тревоги. После этой ночи…

Я понятия не имею, кем я стану после этой ночи.

Но почему-то мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Я одна в подвале с раненым бандитом, у меня нет бинтов, нет лекарств, нет связи (телефон сел), и я только что совершила преступление — не вызвала скорую, не сообщила в полицию, укрыла преступника.

По закону я соучастница.

По совести — я просто не смогла пройти мимо.

Мама говорит, что доброта — это болезнь. Что в этом мире добрых съедают первыми. Но мама сейчас в больнице, и она не видит, как я сижу на корточках перед незнакомцем в подвале и пытаюсь остановить его кровь своим шарфом.

Шарф был белый. Теперь он красный.

— Держись, — шепчу я. — Пожалуйста. Я ещё не знаю, как тебя зовут. Я даже не знаю, зачем я это делаю. Но ты не умрёшь сегодня. Понял?

Он не слышит.

Но его губы чуть заметно двигаются. Он что-то шепчет. Я наклоняюсь ближе.

— Не вызывай… — шепчет он. — Полицию… Не надо…

— Не вызову, — отвечаю я. — У меня телефон сел.

Он усмехается во сне. Или в бреду. И снова замолкает.

Я сижу рядом, прижимаю шарф к его ране (кажется, в боку, но темно, я не вижу), и считаю секунды.

Один. Два. Три.

До утра ещё шесть часов.

Шесть часов в подвале с человеком, который мог бы меня убить, но вместо этого лежит у меня на коленях и дышит так, будто каждое дыхание — последнее.

Я думаю о валерианке. О той таблетке, которую я сунула ему в рот.

Какая ирония: я пыталась успокоить его перед смертью.

Или себя.

Наверное, себя.

Потому что если я сейчас начну паниковать — мы оба умрём. Он — от потери крови, я — от страха.

Поэтому я сижу тихо, сжимаю шарф и жду.

И в этой кромешной тьме, в этом запахе крови и сырости, я впервые за много лет чувствую себя живой.

Не правильной. Не примерной. Не удобной.

А просто живой.

И это пугает меня больше, чем раненый бандит у моих ног.

* * *

Рассвет пробивается сквозь щели в двери подвала серыми, больными полосами. Я не спала. Всю ночь я меняла импровизированные повязки — рвала свою футболку (она была под курткой), использовала носовые платки, даже тетрадные листы, прижимая их к ране, чтобы остановить кровь.

Кровь почти остановилась. Или ему просто нечем больше истекать.

Он бледный. Слишком бледный. Даже в этом сером свете видно, что его лицо похоже на восковую маску. Губы синие.

Но он дышит. Ровно. Глубоко.

Выжил.

Я не знаю, как. Я не врач. Может быть, рана была не такой глубокой, как казалось в темноте. Может быть, ему просто повезло. Или мне.