Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 7 – Екатерина Мордвинцева

Я колеблюсь секунду. Назвать имя? Не назвать?

— Юля, — говорю я. И выхожу, захлопывая дверь.

За дверью я слышу его тихий смех. И последние слова, которые долетают до меня сквозь ржавую железку:

— До вечера, Юля. Я буду ждать.

Я иду прочь, шатаясь от усталости, по мокрому асфальту. Дворы пусты. Только серое небо, низкое и злое, да воробьи на проводах.

Я не оглядываюсь.

Но я знаю, что вечером вернусь.

Потому что я — дура добрая.

Или самоубийца.

Ещё не решила.

Через три дня после той ночи я всё ещё чувствовала запах крови.

Он въелся в пальцы, в волосы, в швы моей куртки, которую я так и не отстирала. Я застирывала её дважды, замачивала в уксусе, проветривала на балконе — нет. Каждый раз, когда я надевала её, мне казалось, что воздух вокруг пахнет железом и сырым подвалом. Даже уксус не взял этот запах — он смешивался с ним, превращаясь в нечто кисло-сладкое, от чего тошнило.

Но я продолжала её носить. Потому что другая была дырявая, а денег на новую — нет. Стипендия — копейки, зарплата в аптеке — чуть больше, но мамины анализы и лекарства съедали всё до последней копейки. Я уже три месяца не покупала себе ничего, кроме еды. И то — гречку, макароны, иногда курицу, если была скидка.

Мама не знала. Маме нельзя было знать.

Утро среды началось с маминого звонка.

Я сидела на краю кровати, в одной футболке, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на телефон, который дребезжал на тумбочке. Мама. Всегда мама. В семь утра. Она не знала, что я сплю по четыре часа, она думала, что я ложусь в одиннадцать, как послушная девочка. Я не поправляла её. Пусть думает.

— Привет, мам.

— Юля, ты какая-то сонная. Опять засиживаешься за учебой?

— Ага, — соврала я. — Курсач. — Я зевнула и прикрыла рот ладонью, хотя мама не могла меня видеть. Привычка.

— Ты ешь нормально? Я волнуюсь. Ты в последнее время худая очень. Посмотри на себя в зеркало — кожа да кости.

— Ем, мам. — Я посмотрела в зеркало на тумбочке. Там действительно была худое лицо, синяки под глазами, тусклые волосы. Но маме я сказала бы что угодно, лишь бы она не волновалась. — Всё хорошо.

— Анализы я сдала, завтра результаты. Ты не переживай, всё будет хорошо. — Её голос дрогнул. Она сама не верила в «хорошо». После прошлого года, когда ей поставили онкологию, слово «хорошо» потеряло для нас обеих смысл.

— Конечно, мам. Всё будет отлично.

— Ты в аптеку сегодня?

— В ночную. Смену поменяли.

— Ох, Юля, эти ночные смены тебя убьют. Ты же девочка, тебе спать надо, а не…

— Мам, мне нужны деньги. — Я сказала это жёстче, чем хотела. И сразу смягчилась: — Всё хорошо. Я высыпаюсь. Обещаю. И вообще, ночью спокойно, никто не ходит. Можно учиться.

— Ну смотри. Я тебя люблю.

— И я тебя. Позвоню вечером.

— Позвони обязательно. А то я волнуюсь.

Я сбросила звонок и уставилась в потолок. В комнате было холодно — батареи грели через раз, а окна выходили на север. Серая панелька, серая жизнь. Я смотрела на трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу, и думала о нём. О мужчине из подвала.

Я не пошла к нему в тот вечер. Не смогла. Я пришла с пар, упала на кровать и проспала четырнадцать часов. А когда проснулась — побоялась. Трусиха. Я убеждала себя, что он уже ушёл, что он не дурак, что он не будет ждать какую-то студентку с валерианкой. Наверное, он пришёл в себя, вызвал своих дружков, и они его забрали. Или сам уполз. Такие, как он, выживают в любых условиях — как тараканы.