Книга Двойной подход для Пышки, страница 44 – Tommy Glub

Тишина повисает между нами, густая, как патока. Сверчки стрекочут в кустах, создавая саундтрек к моему разбитому сердцу.

— Хотите, чтобы я вас поняла? — спрашиваю без агрессии, просто констатируя факт. Голос звучит отстраненно, словно принадлежит кому-то другому.

— Хочу, чтобы ты не чувствовала себя использованной, — Амир смотрит прямо в глаза, и в его взгляде — мольба о прощении. — Мы не хотели этого. Я не хотел, чтобы после всего ты думала, будто мы играли с тобой, пользовались и бросили, когда надоело.

— Злитесь, — честно выдаю, чувствуя, как горечь поднимается в горле. — Обидно. Особенно сейчас, когда я начала... — обрываю себя. — Но спасибо, что сказали. Правда лучше красивой лжи.

— Можешь злиться на меня, — Марат внезапно оживляется, поворачивается ко мне всем телом. В его глазах — отчаянная надежда. — Кричи, ругайся, бей — что угодно. Но не уходи сейчас. Подари нам этот вечер. Последние двадцать дней. Пожалуйста.

Молчу. Слышу, как рядом с домом щелкает автомат подсветки, озаряя дорожки мягким золотым светом. Как в бассейне лениво вздыхают фильтры, перегоняя воду. Как мое сердце медленно разбивается на мелкие осколки. Мир странно устойчив, даже когда внутри меня все рушится.

Боль пульсирует под ребрами — острая, жгучая, непривычная. Откуда она? Почему так больно? Я же знала, что это временно, что у таких историй не бывает счастливого конца...

— Я не уйду, — говорю наконец, и слова даются с трудом. — Пять минут назад хотелось сбежать — да. Убежать и никогда не оглядываться. Сейчас... уже легче. Потому что хоть понятно теперь, почему все именно так. Почему вы держали дистанцию и одновременно не отпускали.

Амир едва заметно кивает, и в его жесте — благодарность.

— Тогда давай больше не думать об этом сегодня? — его голос становится мягче, почти умоляющим. — Побудь просто нашей... Эти двадцать дней. А потом...

— Потом мы все вернемся в реальность, — заканчиваю за него. — Ловлю на слове.

И срываюсь в воду, как в укрытие от боли. Вода смыкается надо мной, заглушая звуки, мысли, чувства. Под водой можно не дышать, не думать, не чувствовать.

Марат смеется — звук получается надломленным — и плюхается следом, создавая фонтан брызг. Амир аккуратно спускается по лестнице, каждое движение выверено и грациозно.

Плаваем молча, иногда прерываясь на шампанское. Пузырьки щекочут горло, алкоголь притупляет боль. Возможно, я и сама хочу эти двадцать дней быть любимой, желанной, единственной. Хочу притвориться, что это навсегда. С ними я могу быть такой.

— Спасибо, что сказали, — повторяю, забираясь на ступеньку. Амир протягивает бокал, и наши пальцы соприкасаются. От этого простого касания по руке бегут искры. — Нет, правда. Неизвестность хуже любой правды. Я все это время пыталась понять сама, строила теории, пока не осознала, что нужно просто спросить напрямую.

— И тебе спасибо, что не швырнула бокал нам в лица, — улыбается Амир, но улыбка не достигает глаз. — А говорить в отношениях всегда лучше молчания. Даже если правда ранит.

— Я берегу стекло, — пытаюсь пошутить, хотя внутри все дрожит. — Экология же.

— И нервы тренера, — хмыкает Марат, и в его голосе прорывается облегчение. — Аня... мне безумно хорошо с тобой. Нам хорошо. Как будто мы на вечном отпуске. Только вместо шведского стола — ты.