Книга Развод. Ты не уйдешь, страница 18 – Диана Ярина

— Это дом моей мамы, и она не готова видеть незваных гостей. Сумку, Глеб. Не хочешь? Ладно, оставь себе!

Вспыхнув, дергаю дверь на себя.

Глеб успевает поставить ногу, и дверь бьет по ней.

Слышу судорожный выдох.

На миг закрадывается легкий испуг, хочется ахнуть и броситься смотреть, не сильно ли я ему повредила. Так сильно хочется, что бросает в дрожь. Но я держусь изо всех сил.

Есть то, что я ему простить не могу: то, как он обошелся со мной пьяным. Знает же, я пьянства на дух не выношу, а он… пьяный и сильный, злой. Напугал. Ударил. Нет, не прощу! Такого точно не прощу!

— Возьми сумку, Оля, — выдыхает. — Бл**ь, просто возьми ее. Знаю же, там все нужное. Детям и тебе!

— Удивлена, что ты что-то о нас знаешь и заботишься.

Не выходит без упрека.

Нет, не выходит.

Он меня обидел… сильно обидел.

Я не знаю, как справиться с огромным каменным грузом обиды, который осел у меня в душе на самом дне. Не уверена, что смогу от этого избавиться…

— Оля.

— Ну, что, Оля. Ногу убери и дай мне уже… Дай отдохнуть, черт тебя дери! Я несколько суток урывками спала и все похороны на себя взвалила, пока ты бухал от горя и таскал свою шлендру, чтобы даже у гроба отца покрасоваться ею перед всеми! Дай мне побыть в тишине и покое. Вдали от твоей грязи! Имею на это право!

Вскидываю взгляд, смотря ему прямо в глаза. Он продолжает меня буравить, но я не отвожу своих глаз.

Глеб вздыхает, резко бухает тыльной стороной кулака по стене подъезда. Взгляд мажет по моему лицу и внезапно наполняется горьким сожалением.

— Я не хотел, — буркает.

От его взгляда печет щеку с синяком.

Глеб не сводит с него взгляда, будто хочет навсегда запомнить, что натворил, когда был не в себе.

— Сам не знаю, что на меня нашло. Не хотел. Ну, ударь в ответ? — кривит губы.

Его ломает. Есть люди, о которых даже не подозреваешь, что они извиняться не умеют, когда не увидишь, как их корежит в момент необходимого признания вины. Корежит, ломает, извинений не выходит, чувство собственной правоты всегда и во всем — как ось, которая не гнется, только ломается.

— Ударь в ответ, — предлагает настойчиво. — Потяжелее что-нибудь возьми, а? Оль. Олька.

— Не поможет. Я никогда не смогу сделать тебе так же больно, как ты сделал мне. И отпусти, наконец, чертову сумку.

Он разжимает пальцы. Я закрываю дверь.

На все замки трясущимися пальцами закрываю и сползаю вниз по двери. Сил не осталось. Вот и отдохнула, называется.

Несколько минут провожу, просто слушая, как Глеб топчет лестничную площадку. Шаркает там подошвами ботинок, словно старик, и курит.

Кто-то из соседей выходит поругаться, но, узнав Глеба, лишь приносит соболезнования. Тут все друг друга знают еще с давних пор, а Глеб с отцом сами жили в этом доме, пока не переехали…

Потом Глеб уходит, и я тоже поднимаюсь на ноги, словно охраняла вход. На всякий случай… От него… И смех, и грех, как говорится.

Кое-что из сумки достаю, конечно, но от вида некоторых других безделушек сердце лишь болезненно сжимается. Вижу атомайзер, наполненный моим любимым ароматом. Чтобы не носить всюду с собой полноразмерную версию, я отлила в небольшой флакончик свои любимые духи. Сняв крышечку, подношу ее к носу.

Мы выбирали этот аромат вместе с Глебом. Он мученически вздыхал, кривил нос и постоянно говорил, что уже ничего не чувствует, находясь в парфюмерном магазине, но, когда я выбирала из нескольких парфюмов и призадумалась, он сразу же ткнул пальцем в этот аромат и посоветовал выбрать его.