Книга Танец с огнем, страница 73 – Весела Костадинова

Старуха приходила несколько раз в день: приносила кружку травяного отвара, пахнущего железом и лесом, меняла повязки, мазала синяки и шрамы желтой мазью собственного изготовления — едкой, с запахом скипидара и календулы. Она почти не разговаривала о прошлом Даны, только иногда, глядя в окно на далекие горы, бормотала:

— Выкарабкаешься.... живучая ты, кошечка...

В начале июня Дана могла уже ходит по дому, передвигаясь медленно, осторожно. Помогать старой Катерине на кухне, читать Миле простые детские книжки — их в доме нашлось множество.

Но вот выходить на улицу Катерина запретила — ее все еще искали.

— Сенька, участковый наш, паразит бесхребетный, за бабки мать родную сдаст, — ворчала она, распределяя тонкие стебельки мяты на одинаковые пучки. — Ему за информацию о тебе много денег обещали. За живую или за мертвую, без разницы. Вот и бегает, паучонок, вынюхивает. И сюда прибегал, жаль не могу его как в детстве поленом отходить…. Скоро Маринка приедет, Милку проповедать, мать все-таки, я попрошу, чтоб забрала тебя с собой. У нее на берегу отель… там дополнительные руки никогда лишними не бывают. Отдохнешь, восстановишься… только ты это, доченька, не говори, кто ты. Маринка тебя официально устраивать не станет, живи у нее. Зверь этот поганый от тебя не отстанет, ты ему нужна… как только паспорт свой засветишь — жди гостей. Пережди… год, два, может три…. А потом по-тихому уезжай. Деньги твои я не трону и Маринке не дам, так что…

Дана молча обняла старуху. Уткнулась мокрым лицом в шею, жадно вдыхая старческий, специфический запах. Ей вдруг почудилось, что обнимают ее не только сухонькие руки Катерины, но и нежные — мамы, сильные — Ангелины.

— Будет, будет… — похлопала старуха по тонкому плечу. — Всю траву мне перемешала, свиристелка. Снова начинать надо…

Яркое июньское солнце грело теперь уже их обеих.

2012 г.

Дана вытерла мокрое лицо рукой и посмотрела на Эли. Лицо той было задумчивым, тяжелым и мрачным. Она впитывала рассказ подруги, как губка в воду — удивительно легко. Словно пришла на этот берег, на их любимую корягу только для того, чтобы услышать боль, вытекающую с каждым словом молодой женщины.

Помолчав с минуту, во время которой только плеск волн о камни да далекий крик чаек нарушали тишину, Дана собралась с силами и продолжила, голос ее стал глуше, словно эхо в пустом ущелье, где каждый слог отзывался эхом утраты.

— Знаешь, порой мне кажется, с этим малышом я потеряла все свои силы. Их и так-то оставалось мало, но…. я когда о нем узнала… это как солнце зимой было — все равно холодно, но уже немного теплее. Мне ведь совершенно стало все равно, кто его отец. Мерзавец и ублюдок, насильник…. Но малыш… он ни в чем виноват не был…

— Тем более, — задумчиво намотала золотистый локон на палец Эли, — что Алексей… ну скажем так — не патологический псих… судя по всему.

Она достала из своей неизменной корзинки термос, налила в крышку обжигающий чай и протянула женщине.

Дана молча кивнула, сделав глоток, который обжег горло, но принес странное облегчение, словно огонь внутри растапливал лед воспоминаний; ей не хотелось говорить о Ярове, чье имя все еще отзывалось в ней эхом боли и смутного сожаления, но доля истины в словах Эли была — психопатом Алексей не был. Просто мерзавцем.