Книга Танец с огнем, страница 72 – Весела Костадинова

Значит искали… в горле было сухо и больно, сухой кашель рвался из груди. Старуха тут же приложила к губам горячую, керамическую кружку с чаем и лимоном. В чае отчетливо различался привкус мяты и чабреца, видно их бабка добавила в чай, собрав тут же у реки и на скалах.

— Искали… — ответила она на невысказанный вопрос, — как же. Сегодня всех в селе на уши подняли. Жена какой-то шишки, мол, пропала. То ли сама от него убежала, то ли полюбовник увез… да только сдается мне, сказки все это. И глаза у этого мужа…. Ууууу… мертвые. От такого сбежать за счастье….

Дана прикрыла воспаленные глаза, которые старуха тут же вытерла мягкой тряпицей.

— Сам поди девочку ухайдокать решил… изверг. Такие, дочка, только с виду живые. А внутри — трупы гниющие. Ходят, едят, пьют, а все равно гниют как трупы заживо. И запах от них такой…. Знаешь… мертвечиной несет. Много бед они в мир приносят, ох много… Пей, милая, пей… силы тебе нужны… крови много потеряла….

Живот…. Хотелось сказать ей, но не могла.

— Да… — после паузы снова прошептала старуха, — потеряла ты ребеночка…. Потеряла, милая… такая уж у нас доля, дочка, носить и терять порой. Но это ничего…. Ничего…. Ты молодая, у тебя еще будут дети….

Нет… нет…. Нет…. Боль разливалась по всему телу, выжигая внутренности. Не будет у нее больше ничего: ни жизни, ни любви, ни детей. Все выжгло намертво. Все умерло внутри. Оболочка — не человек.

— Молодая… — просипела старуха, — я же вижу…. И красивая… и сильная очень… сама дошла… сама себя с того света вытаскиваешь…. А малышка твоя… она к тебе вернется… когда время придет…

Больше Дана почти ничего не слышала, снова погружаясь в забытье. Долгое. Тяжелое.

Проходили дни, за ними — недели. Старуха и ее полоумная внучка ухаживали за ней.

Внучка — деваха лет двадцати, круглолицая, с мягкими, как тесто, щеками и глазами цвета речной воды с нежным именем Мила — была немая от рождения и тугая на голову. Она почти не разговаривала даже жестами, только тихо мычала, когда волновалась, и двигалась по дому мягко, боком, словно боялась задеть воздух. Ее руки были всегда теплыми и пахли медом и сушеной мятой; она любила класть их Дане на лоб, на живот, на запястья — не для лечения, а просто так, будто хотела передать свое спокойствие через кожу. Когда Дана стонала во сне, деваха садилась рядом на край лежанки, качалась взад-вперед и напевала что-то без слов — низкое, горловое, похожее на гул ветра в старом улье.

Когда стало возможным — перевезли ночью в нижнее село, где старуха жила, уходя на весну и лето в горы и собирая там травы. Тем и жила — составляла чаи, ароматные сборы, сушила ягоды, собирала мед со своей пасеки и продавала все это туристам. Да и дочь ее, живущая в приморском городе, мать не оставляла. Та заботилась о внучке, дочь поддерживала мать во всем.

Бабка, не смотря на свои 70 обладала не дюжей силой, была энергична и деятельна. Сама водила машину, в которой и перевезла беглянку к себе, обладала неоспоримым авторитетом в селе. Дом стоял на отшибе, подальше от любопытных глаз, а положили Дану вообще на чердаке, среди сухих трав и готовящихся отваров. Лежанка Даны — старый матрас, набитый сеном и овечьей шерстью, накрытый несколькими лоскутными одеялами — пахла летом, солнцем и чуть плесенью. Над головой тихо потрескивали доски, иногда сквозняк шевелил травы, и тогда по чердаку прокатывалась волна запахов — то мятная, то смолистая, то медовая.