Книга Без разрешения, страница 29 – Татьяна Никольская

Я знаю одно: сегодня у меня индивидуальный сеанс с Олегом. Он придёт, сядет на диван, и я должна буду быть профессионалом — держать дистанцию, помнить, что он клиент, не позволять чувствам влиять на терапию.

Я должна. Но когда я представляю его лицо, его руки, его низкий голос с хрипотцой, внутри всё сжимается не от страха, а от странного, почти забытого предвкушения.

Я отгоняю эту мысль, но она возвращается снова и снова. И я понимаю, что трещина в моей профессиональной броне становится всё больше. Скоро она превратится в пролом, и тогда я не смогу контролировать то, что хлынет внутрь.

Я надеюсь, что успею остановиться.

Но где-то глубоко я понимаю, что не хочу останавливаться.

Олег

Я стою перед открытым шкафом уже минут двадцать, и это начинает походить на какую-то болезнь. Раньше я одевался механически: рука сама тянулась к серому или синему костюму, к белой или голубой рубашке, и весь процесс занимал не больше трёх минут. Сегодня я перебираю вешалки, как девушка перед первым свиданием, и это сходство пугает меня своей неуместностью.

Дело не в свидании. Дело в том, что сегодня у меня очередной индивидуальный сеанс с Ариной Сергеевной. Только я, она и её кабинет, где мне снова предстоит говорить о себе. О том, что я чувствую. О том, чего я не чувствую. О том, чего боюсь. Или не боюсь. Я сам не знаю.

Мы уже говорили обо всём. Но теперь всё не так. Что-то произошло между нами. И я не знаю, что это.

Рубашки висят ровными рядами — белая, светло-голубая, серая, тёмно-синяя, опять белая. Я трогаю ткань, оцениваю фактуру, цвет. Белая — слишком официально, буду похож на подчинённого, явившегося на разнос. Светло-голубая — мягче, но всё равно какая-то не моя. Серая — будто на похороны. Тёмно-синяя — эту я надевал на день рождения Кати два года назад. Лена тогда сказала, что мне идёт. Я запомнил, потому что Лена редко делала комплименты.

— Тёмно-синяя, — бормочу я себе под нос и снимаю её с вешалки.

Одеваюсь медленно, непривычно тщательно. Застёгиваю пуговицы, поправляю воротник, смотрю в зеркало. Выгляжу нормально. Не моложе, не красивее, но… собранно. Как перед важной встречей. Хотя какая, к чёрту, встреча? Это просто разговор с психологом. Я сам отправлял кучу подчинённых к психологам, когда те начинали выгорать. Сам никогда не ходил. И вот теперь хожу. И волнуюсь, как мальчишка, которого вызывают к директору.

Я поворачиваюсь к выходу из спальни и замечаю Катю.

Она стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Молчит. Не говорит ни слова. Но смотрит. Внимательно, пристально, с каким-то новым выражением, которого я не видел в её глазах со дня больницы. Не пустота. Не отстранённость. Интерес. Она наблюдает за мной.

Я замираю на секунду, невольно задерживая дыхание. Не от неловкости — от надежды. Она смотрит на меня. Не сквозь меня, а на меня. Это маленькое, почти незаметное изменение, но для меня оно огромно. Катя, которая неделями не удостаивала меня взглядом, сейчас следит за каждым моим движением. Я чувствую её взгляд на своей спине, когда поворачиваюсь к зеркалу, чтобы поправить воротник. Я вижу в отражении, как она переводит глаза с моей рубашки на лицо, с лица на часы, которые я надеваю.

— Я к Арине Сергеевне, недолго, — говорю я, хотя она не спрашивала. Голос звучит хрипловато.