Книга Без разрешения, страница 26 – Татьяна Никольская

Он замолкает, отворачивается к окну. Когда он заговаривает снова, его голос звучит ещё тише и глуше.

— Ну, так что? — спрашивает он, не глядя на меня. — Что мне с этим делать?

Я молчу несколько секунд, потому что в голове проносятся десятки профессиональных ответов — правильных, выверенных, безопасных, — но ни один из них не кажется мне уместным. Он не просит диагноза, не ждёт рекомендаций, не нуждается в очередной технике из учебника по психотерапии. Он спрашивает меня, как человек у человека, что делать, когда всё, что ты умеешь, — не работает, когда твои привычные инструменты оказываются бесполезными перед болью собственной дочери.

— Я не знаю, — говорю я тихо. — Я, правда, не знаю, Олег Викторович. Но мы будем и дальше пробовать разобраться вместе.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не облегчение, не надежду, не благодарность — что-то другое. Моя профессиональная интуиция, которая никогда меня не подводила, вдруг замолкает, отказываясь помогать, и я остаюсь один на один с этим мужчиной и его странным, пугающим, притягательным взглядом.

— Вместе, — повторяет он, и в его голосе проскальзывает что-то, чего я раньше не слышала. — Вы и я.

— Да, — я киваю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально, хотя внутри всё трепещет. — Вы и я. Индивидуальная терапия. Мы продолжим, и у нас обязательно всё получится. Я в это верю.

— А если я хочу не терапию? — спрашивает он, и в его голосе звучит откровенный вызов. Желание. Не профессиональный интерес, не благодарность пациента — самое настоящее, неприкрытое мужское желание.

Становится жарко, хотя в кабинете прохладно. Господи, Арина, о чём ты думаешь? Он — отец твоей пациентки, мужчина, который пришёл к тебе за помощью, а ты сидишь и позволяешь себе… что? Я заставляю себя выдохнуть и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— А что вы хотите? — тихо спрашиваю.

Тишина. Он смотрит.

Между нами — расстояние в два метра. Стол, кресла, воздух. Но мне кажется, что воздуха нет. Совсем.

— Я хочу, чтобы моя дочь заговорила, — наконец произносит он, отводя взгляд, и в его голосе звучит что-то похожее на сожаление. — Всё остальное неважно.

— А вы? — спрашиваю я, понимая, что нарушаю все мыслимые границы, но уже не в силах остановиться.

— Что — я?

— Вы сами для себя важны?

Он усмехается — горько, с какой-то давно заученной безнадёжностью. И я вдруг отчётливо понимаю, что этот мужчина, который управляет сотнями подчинённых, который привык, чтобы его боялись и слушались, который носит свою броню как вторую кожу, — он никогда не считал себя достойным любви и заботы.

— Я не привык быть важным.

— Может быть, пора попробовать? — спрашиваю я и понимаю, что фраза звучит слишком лично, слишком тёпло для обычного терапевтического вопроса.

Он не отвечает.

В кабинет заглядывает Даша.

— Катя вернулась, — говорит она.

— Пусть заходит, — киваю я.

Олег снова отворачивается к окну. Я вижу, как он сглатывает. Как проводит рукой по лицу — стирает то, что не должен был показывать.

Катя заходит. Садится на диван, поджимает ноги. Мы продолжаем, и до конца сеанса я говорю с Катей о её рисунках, о школе, о погоде, но в моей голове не это. В моей голове — его глаза, его голос, его вопрос: «Что мне с этим делать?» — и моё честное «я не знаю».