Книга Без разрешения, страница 24 – Татьяна Никольская

— Олег Викторович, у нас проблема с контрактом по охране периметра, — начинает он. — Подрядчик требует увеличения бюджета на пятнадцать процентов, ссылаясь на рост цен на оборудование.

— Они подписали контракт три месяца назад, — говорю я, не поднимая головы. — В контракте чётко зафиксированы цены на весь период действия.

— Они говорят о форс-мажоре.

— Пусть предоставят документы, подтверждающие форс-мажор. И не просто бумажку от своего директора, а официальное заключение торгово-промышленной палаты. Без этого — никаких переговоров. — Я поднимаю глаза. Сухов бледнеет. — Это ваша работа, Сухов. Разобраться. Не хотите — напишите заявление. Найду того, кто захочет.

— Всё понял, Олег Викторович, — бормочет он и выскальзывает за дверь.

Я смотрю ему вслед. Он боится. Как и все. Как и должно быть. Страх — лучший инструмент управления. Если подчинённый боится, он не подведёт. Если партнёр боится, он не обманет. Если враг боится, он не нападёт. Меня учили этому в армии, и я усвоил урок на всю жизнь.

Но страх не работает с Катей. Страх не заставит её заговорить. И это ломает всю мою систему.

Я звоню начальнику службы безопасности объектов, коротко и жёстко разношу его за вчерашнее ЧП на одном из складов — охранник уснул на посту, и это зафиксировала проверка. Я не повышаю голоса, говорю ровно, но каждое слово впивается, как игла. Он оправдывается, лепечет что-то о переработках, о том, что график слишком плотный. Я не принимаю оправданий. Оправдания — для слабаков.

— Уволить, — говорю я. — И пересмотреть график дежурств, чтобы такое не повторилось.

— Всё сделаю, Олег Викторович, — слышу я в трубке.

Я сбрасываю вызов. Смотрю на телефон. В голову лезет мысль: «Ты и с Катей так же. Ты требуешь, давишь, угрожаешь. И удивляешься, что она молчит».

Я отгоняю эту мысль. Она мешает работать.

Через час я разбираю ворох документов, подписываю приказы, утверждаю бюджеты. Всё чётко, всё по делу. Мои подчинённые знают: если я что-то сказал, это закон. Спорить бесполезно, оправдываться — тем более. Я не жестокий — я справедливый. Но справедливость в моём понимании — это когда каждый получает по заслугам. Нарушил правило — ответишь. Не выполнил задание — уйдешь. Просто. Понятно. Эффективно.

Почему это не работает с двенадцатилетней девочкой?

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Передо мной — лицо Арины. Её серые глаза, её спокойный голос. «Вы предлагаете наказать дочь за то, что она страдает?» Она сказала это так, будто не было ничего страшного в том, чтобы произнести вслух то, о чём я сам боялся думать. И я замолчал. Я, который никогда не молчит, когда речь идёт о подчинённых или партнёрах. Я замолчал, потому что она попала в точку.

Я открываю глаза, смотрю на мониторы. Камеры наблюдения показывают пустые коридоры, лифты, лестницы. Всё спокойно. Всё под контролем. Только внутри меня — хаос, с которым я не знаю, что делать.

* * *

К вечеру я возвращаюсь домой. Тишина. Катя сидит в своей комнате, дверь закрыта. Я стучу, открываю дверь. Она сидит на кровати, обняв подушку, и смотрит в окно. На тумбочке — нетронутая шоколадка, которую Арина Сергеевна принесла на последнем сеансе.

— Катя, — говорю я. — Ужин готов. Я разогрею.

Она не отвечает. Даже не поворачивается. Только плечи чуть напрягаются — знак, что она слышит, но не хочет говорить.