Книга Мальчик, страница 5 – Лера Титова

Третий побежал. Микеле догнал. Ударил в спину.

Четвёртый стоял на коленях, сжимал простреленную ногу. Он выстрелил в кого-то из своих — или в себя? Микеле не смотрел.

Четыре тела. Четыре лужи крови.

Микеле стоял над ними. Нож в руке. Кровь на рубашке. На лице. На губах.

Он не дрожал.

— Марчелло! — крикнул он. — Выходи!

Тишина.

— Выходи, или я зайду!

Дверь склада открылась.

Высокий. Лысый. В дорогом костюме. С пистолетом в руке.

— Микеле Корлеоне, — сказал он. — Я ждал тебя.

— Тогда ты знаешь, зачем я пришёл.

— Знаю. Ты пришёл умереть.

— Я пришёл убить.

Марчелло выстрелил.

Микеле увернулся. Пуля ушла в стену.

Он бросился вперёд. Нож — в плечо. Марчелло выронил пистолет. Микеле ударил снова. В живот. В грудь. В шею.

Марчелло упал.

Микеле стоял над ним. Нож в руке. Кровь текла по пальцам.

Он смотрел на тело. На лицо. На глаза, которые смотрели в никуда.

— Ты убил его, — сказал голос.

Он обернулся.

Виолетта стояла в дверях склада. В чёрном платье. С пистолетом в руке. Опущенным.

— Ты стреляла? — спросил он.

— Нет. Ты сам.

— Я не стрелял. Я резал.

— Это убийство.

— Это месть.

— Одно и то же.

Она подошла. Посмотрела на тела. На кровь. На него.

— Ты не дрожишь, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь.

— Да. — Он вытер нож о рубашку убитого. — Дрожу. Но не при тебе.

— Почему?

— Потому что ты не должна знать, что я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Что мне понравилось.

Она смотрела на него.

— Тебе понравилось?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Да. — Он спрятал нож. — Понравилось.

— Это хорошо?

— Не знаю.

— Узнаешь.

Она взяла его за руку. Кровавую. Сжала.

— Пойдём, — сказала она.

— Куда?

— Ко мне.

— Зачем?

— Смыть кровь.

Он пошёл.

В её доме вода была горячей.

Она завела душ. Раздела его. Молча. Пуговица за пуговицей. Кровь на рубашке засохла, ткань прилипла к коже.

— Больно? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Да. — Он поморщился, когда она оторвала рубашку от раны на плече. — Больно.

— Терпи.

— Терплю.

Она завела его в душ. Вода была горячей. Пар заволок всё вокруг.

— Закрой глаза, — сказала она.

— Зачем?

— Я хочу тебя помыть.

Он закрыл.

Она мыла его. Медленно. Тщательно. Намыливала грудь, плечи, руки.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Холодно.

— Врёшь.

— Да. — Он открыл глаза. — Дрожу.

— Чего боишься?

— Что ты уйдёшь.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поцеловала его.

— Ты не говорил, что любишь меня, — сказала она.

— Не люблю.

— Врёшь.

— Да. — Он выключил воду. — Не знаю.

— Узнаешь.

— Когда?

— Когда перестанешь бояться.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Да. — Он вышел из душа. — Боюсь.

— Чего?

— Что ты используешь меня.

— Использую.

— Зачем?

— Чтобы убить.

— Я уже убил.

— Не всех.

— Кого ещё?

— Себя.

Он смотрел на неё.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Я знаю.

— Я ненавижу тебя.

— Я знаю.

— Я хочу уйти.

— Не уходи.

Он не ушёл.

Они не говорили.

Лежали в темноте, обнажённые, мокрые после душа, но не касаясь друг друга. Между ними была пустота — та, которая появляется, когда слишком много слов остались несказанными. Или слишком много сделано.

Микеле смотрел в потолок. Видел трещины, пятна сырости, паутину в углах. Раньше он не замечал таких вещей. Раньше он не замечал ничего.

Теперь он видел всё.

Как кровь растекается по бетонному полу. Как глаза убитого застывают. Как нож входит в тело — сначала легко, почти без сопротивления, а потом глубже, когда лезвие натыкается на кость.