Книга Отраженная реальность, страница 133 – Тери Нова

Я знала, что погибну сегодня, но не ожидала, что это будет вот так, перед лицом мужчины, который, разгадывая собственную жизненную головоломку, случайно собрал меня в нечто новое. Он смотрит на меня с такой любовью, что в груди щемит. Осталось совсем немного, прежде чем мои легкие рефлекторно сожмутся, совершая необходимое им действие, и тогда все закончится, я должна успеть…

Размыкаю губы, видя, как брови Хайдена сводятся вместе, а его голова начинает качаться в неистовом приказе. «Нет, не смей!» – вот что он сказал бы мне, но я больше не жду, набирая воздух, чтобы произнести единственное, что он должен знать.

— Я люблю тебя, – всхлипываю, снова улыбаясь сквозь слезы. – Так сильно…

Туман застилает глаза, и сознание ускользает, последнее, что я вижу перед тем, как упасть в пропасть, – боль в глазах Хайдена.

Четыре месяца назад…

Говорят, что, когда человек умирает, он видит, как жизнь проносится перед глазами, дразня самыми яркими и запоминающимися моментами. Разве справедливо, что мы покидаем этот мир, преисполненные сожалений и глубокого чувства вины, наложенной на кадры из цветного фильма, который хочется переснять?

Моя история началась с ласковых губ матери, не знаю как, но я помню их тепло, приземлившееся на мою только что появившуюся на свет макушку, когда она прошептала:

– Он такой красивый.

Я рос с этой фразой, не особо вдумываясь в ее значение, но позже она сыграет огромную, разрушительную роль для множества невинных людей. Тогда-то мир наконец поймет и осознает, что красота души гораздо важнее внешней.

Когда отец впервые ударил маму, я был слишком мал, чтобы понять, что происходит. Годами позже ее слезы стали чем-то обыденным и постоянным, вроде еженедельной доставки специального номера «Haunting map» или семейных визитов в мемориальный дом памяти погибших военнослужащих. Теперь, оглядываясь назад, думаю, мой отец испытывал извращенную любовь к людским страданиям, это было его излюбленное хобби – наблюдать, как кто-то корчится от боли.

Поэтому, насытившись последствиями физической боли, он перешел к новому источнику, дающему безграничный поток садистского упоения. Он стал изучать страхи и слабости, превращая их в оружие, а потом наносил раны точно и филигранно, порой годами затачивая метафорический нож и выжидая подходящего момента, чтобы тот ударил как можно больнее.

И мама стала первой, кто сполна познал, каким Маршалл Кук в действительности был чудовищем. Ради меня она терпела все ужасные поступки и манипуляции мужа, а я разрывался между пониманием, что происходящее неправильно, и желанием поскорее вырасти. Когда однажды посреди ночи мама исчезла, забрав с собой лишь маленький чемодан и набор фамильного серебра, мое невинное сердце впервые треснуло. Она не взяла ни свою любимую Библию, ни начатую вышивку, ни драгоценного сына. Наутро отец усадил меня за обеденный стол и с искренним сожалением сообщил, что теперь есть только мы. Лучше бы я умер от тоски в тот же миг.

С тех пор не было ни дня, чтобы я не скучал по маме, иногда, когда он не видел, я позволял себе плакать и задаваться вопросом, почему она бросила меня здесь с ним, а не взяла с собой, если так сильно любила. Теперь я знаю ответ – он убил ее и закопал где-то в отдаленном месте, и пусть у меня нет доказательств, я просто знаю, что это так. День, когда правда стала очевидной, разрушил меня во второй раз. И вот в чем парадокс однажды разбитого сердца: рана на нем заживает, образуя рубец, а когда таких отметин становится слишком много, мягкая ткань огрубевает. Мое сердце так часто подвергалось разрушениям, что превратилось в камень.