Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 302 – Олдос Хаксли

— Ничего, – повторил он. – Так произошло с Кэти. Полностью разорившись, она под давлением обстоятельств и собственной воли продолжала растрачивать себя. Хуже того, траты были бесполезными. Генри не становилось лучше. Он только что не умирал. А она тем временем убивала себя, пытаясь вернуть его к жизни. Прошло несколько дней – три, четыре, точно не помню. И наступил день, который я никогда не забуду. Двадцать третье апреля тысяча девятьсот двадцать второго года.

— День рождения Шекспира.

— И мой.

— Твой?

— Не по календарю, – объяснил Риверс. – Мой обычный день рождения – в октябре. Духовный. День моего превращения из недоделанного кретина в хоть какое-то подобие человеческого существа. Думаю, – прибавил он, – мы заслужили еще немножко виски.

Он наполнил стаканы и повторил:

— Двадцать третье апреля. Какой беспросветный день! Генри с трудом пережил ночь, ему явно стало хуже. В полдень позвонила из Чикаго сестра Кэти и сообщила, что конец близок. Вечером я читал доклад в местном Научном обществе. Вернувшись домой в одиннадцать, я нашел у постели больного только сиделку. Она отправила Кэти поспать. Мне ничего не оставалось, кроме как тоже лечь в постель.

Часа через два меня вывело из забытья прикосновение чьей-то руки. Стояла непроглядная тьма, однако я сразу узнал тонкий, нежный аромат фиалкового корня, окружавший невидимую сущность. Я сел на кровати.

«Миссис Маартенс?» (Я так и называл ее: миссис Маартенс).

Она молчала, и меня охватило нехорошее предчувствие.

«Что, доктору Маартенсу хуже?» – взволнованно спросил я.

Ответа не последовало, только легкое движение в темноте да скрип пружин, когда она села на край кровати. Бахрома испанской шали, которую она набросила на плечи, задела мое лицо, меня окутало ее ароматом. Внезапно преисполнившись ужаса, я вспомнил монолог Генри. Беатриче ненасытна в постели, а Лаура – выпускница мисс Флогги. Какое кощунство, какое чудовищное святотатство! Прервав затянувшееся молчание, Кэти сказала невыразительным, безжизненным голосом, что опять звонили из Чикаго: ее мать умерла. Меня охватил стыд, переросший в глубочайшее раскаяние и ненависть к себе. Я пробормотал что-то утешительное. И вновь услышал тот же равнодушный голос.

«Я пыталась уснуть, не могу – слишком устала».

Еще один безнадежный вздох – и тишина.

«Вы когда-нибудь видели, как кто-то умирает?» – спросил, наконец, голос.

Но попасть во Францию в годы военной службы мне не довелось, а когда умирал мой отец, меня отправили к бабушке. В двадцать восемь лет я знал о смерти не больше, чем о другом великом вторжении природы в человеческую жизнь, естественного переживания в мир наших представлений и условностей – об акте любви.

«Самое ужасное – разрыв связей, – услышал я голос Кэти. – Ты сидишь, беспомощно наблюдая, как рвутся связи, одна за другой. С людьми, с языком, с окружающим миром. Они перестают замечать свет, чувствовать тепло, не могут дышать. И наконец начинают отрываться от собственного тела. Остается только тоненькая ниточка – с каждой минутой все тоньше и тоньше».

Ее голос сорвался, и по приглушенному звучанию последних слов я понял, что Кэти закрыла лицо руками.

«Одиночество, – прошептала она, – вечное одиночество. В смерти и в жизни – мы все одиноки».