Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 300 – Олдос Хаксли

Не прошло и месяца после ее отъезда, как Генри захворал – так сильно, что пришлось вызывать ее домой телеграммой. Девять дней спустя, когда Кэти вернулась в Сент-Луис, он был при смерти. Она вошла в комнату больного, положила руку ему на лоб.

«Истинно вам говорю, – вдохновенно расписывала Бьюла, – то было сущее воскрешение Лазаря. Лежал на смертном одре, и вдруг – фьють, ожил! От смерти к жизни – как на лифте. Через три дня уминал жареных цыплят и тараторил, как заведенный. В этот раз будет то же самое. Он заставит ее приехать домой, даже если ради этого придется встать одной ногой в могилу».

— Так и получилось, – продолжал Риверс. – Он вновь чуть не умер.

— Ты хочешь сказать, по-настоящему? Он не притворялся?

— Как будто одно исключает другое! Разумеется, притворялся, но так старательно, что чуть не умер от пневмонии. Правда, тогда я этого толком не понимал. В данном отношении подход Бьюлы оказался гораздо ближе к научному, чем мой. Я свято верил, что в болезнях виноваты микробы, в то время как она исповедовала психосоматическую медицину. В общем, я вызвал врача и воротился в столовую. Дети позавтракали и ушли. С тех пор я не видел их почти две недели: вечером, когда я вернулся из лаборатории, оказалось, что Бьюла по совету врача собрала детские вещи и отправила Рут с Тимми погостить у знакомых, живших неподалеку. Я испытал неимоверное облегчение: меня избавили от стихов и от необходимости запираться в комнате. Я позвонил Кэти в понедельник вечером, а затем во вторник, сообщая, что пришлось нанять медсестру и взять напрокат кислородную палатку. На следующий день Генри стало хуже; связавшись с Чикаго, я узнал, что бедняжке миссис Хэнбери – тоже.

«Я не могу ее бросить, – взволнованно повторяла Кэти, – никак не могу!»

Генри, рассчитывавшего на ее возвращение, это известие чуть не убило. За два часа его температура поднялась на целый градус, он горел.

«Или он, или миссис Хэнбери», – высказалась Бьюла и ушла в свою комнату советоваться с высшими силами.

Через двадцать пять минут пришел ответ свыше. Миссис Хэнбери в любом случае умрет, а Генри выздоровеет, если Кэти вернется. Значит, она должна ехать домой. Убедил ее врач.

«Не хочу вас пугать, – сказал он ей по телефону, – но…»

Это решило дело.

«Завтра вечером буду дома», – сказала Кэти.

Генри таки добился своего, хотя чего ему это стоило! Врач ушел. Сиделка устроилась на ночь у постели больного. Я пошел в свою комнату. «Завтра вернется Кэти, – говорил я себе. – Завтра вернется Кэти». Но которая из них? Моя или Генри, Беатриче или любимая ученица мисс Флогги? Неужели теперь все изменится? – гадал я. – Смогу ли я относиться к ней так, как раньше, после этого потока нечистот? Эти вопросы терзали меня всю ночь и весь следующий день. Они мучили меня и тогда, когда я услышал звук подъезжающего такси. Моя Кэти или его? Охваченный ужасным предчувствием, я долго не мог заставить себя пошевелить рукой или ногой. Когда наконец нашел в себе силы встать и выйти поздороваться, багаж стоял на ступеньках, а Кэти расплачивалась с шофером. Она повернула голову. В свете фонаря на крыльце она выглядела смертельно бледной, усталой и замученной. Но какой же прекрасной! Красивее, чем когда-либо, по-новому, душераздирающе прекрасной, так что я немедленно полюбил ее со страстью, бесследно уничтожившей последние следы грязи, растворившиеся в жалости, и на их месте запылало пламя самопожертвования, отчаянное стремление помочь, защитить, отдать ей саму свою жизнь. А что же с монологом Генри и другой Кэти? Что с «Мисс Флогги», и «Фелицией», и «Психологией секса»? Если верить моему учащенно забившемуся сердцу, они никогда не существовали или же просто не имели никакого значения.