Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 252 – Олдос Хаксли

— Но ведь в действительности, – сказал Филип, – никто их не отрицает.

— Да, полностью никто не отрицает, – согласился Рэмпион. – Потому что этого нельзя сделать. Никто не может полностью уничтожить все свои ощущения и чувства и при этом остаться в живых. Но можно принизить их после того, как они сослужили свою службу. И по существу, как раз этим занимается огромное большинство интеллигентных и образованных людей: они принижают человека во имя человека. Они руководствуются не теми побуждениями, какими руководствуются христиане, но результат получается один и тот же. Своего рода саморазрушение. Всегда один и тот же, – продолжал он в припадке неожиданного гнева. – Все попытки быть не человеком, а чем-то высшим дают один и тот же результат. Смерть, все равно какая, но смерть. Когда стараешься прыгнуть выше головы, неизбежно убиваешь в себе что-то и делаешься не выше, а ниже себя. Мне так надоела вся эта болтовня о возвышенных стремлениях, о моральном и интеллектуальном прогрессе, о жизни во имя идеалов и все такое прочее. Это ведет к смерти. Так же неуклонно, как жизнь во имя денег. Христиане, моралисты, утонченные эстеты, блестящие молодые ученые и дельцы, живущие по Смайлсу, – все это жалкие лягушки, которые стараются раздуться в волов чистой духовности, чистого идеализма, чистого практицизма, чистого рационализма, но безнадежно лопаются и превращаются в жалкие останки маленьких лягушечек, да к тому же в гниющие останки. Все это чудовищная нелепость, чудовищная омерзительная ложь. Взять, например, этого вашего вонючку святого Франциска, – повернулся он к Барлепу, который протестующе замотал головой. – Да, вонючку, – настаивал Рэмпион. – Глупый, тщеславный человечишка, который старался раздуться в Иисуса и достиг лишь того, что убил в себе всякий здравый смысл и чувство приличия, лишь того, что превратился в гнусные зловонные останки настоящего человеческого существа. Получать наслаждение от лизания прокаженных! Фу! Какая омерзительная извращенность! Он, видите ли, слишком добродетелен, чтобы целовать женщин; он хочет быть выше таких грубых вещей, как естественное здоровое наслаждение. А результат? Он убивает в себе всякие остатки чувства приличия и превращается в зловонного психопатишку, способного возбуждаться от лизания язв прокаженного. Он не лечил прокаженных – заметьте это, – просто лизал их – для собственного, не для их удовольствия. Какая гадость!

Филип откинулся на спинку стула и рассмеялся. Но Рэмпион яростно накинулся на него.

— Смейтесь, смейтесь, – сказал он. – Но не воображайте, что сами вы лучше. Вы и ваши интеллектуальные ученые друзья. Вы так же убиваете себя, как маньяки христиане. Прочесть вам вашу программу? – Он взял книгу, лежавшую перед ним на столе, и перелистал страницы. – Я как раз наткнулся на это, когда ехал сюда в автобусе. Вот оно. – Он принялся читать, тщательно и четко произнося французские слова: – «Plus un obstacle matériel, toutes les rapidités gagnées par la science et la richesse. Pas une tare à l’indépendаnce. Voir un crime de lése-moi dans toute fréquentation; homme ou pays; qui ne serait pas expressément voulue. L’énergie, le recueuillement, la tension de la solitude, les transporter dans ses rapports avec de vrais semblables. Pas d’amour, peutêtre, mais des amitiés rares, difficiles, exarées, nerveuses; vivre comme on revivrait en esprit de détachement, d’inquiétude et de ravenche»^[74]. – Рэмпион закрыл книгу и поднял глаза. – Вот ваше кредо, – сказал он Филипу. – Сформулировано Мари Ленерю в тысяча девятьсот первом году. Коротко, ясно, исчерпывающе. И, мой бог, какой это ужас! Ни тела, ни соприкосновения с материальным миром, ни соприкосновения с человеческими существами – разве только через интеллект, – ни любви…