Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 115 – Олдос Хаксли

— Прощай, сынишка, – сказала она, и Спэндрелл уловил в ее голосе ту интонацию, с какой она говорила о его покойном отце. Она подалась вперед, чтобы поцеловать его. Отвернувшись, он подставил ей щеку.

XIV

Мисс Фулкс поворачивала глобус до тех пор, пока перед их глазами не остановился малиновый треугольник Индии.

— Вот Бомбей, – сказала она, показывая карандашом. – Здесь папочка и мамочка сели на пароход. Бомбей – большой город в Индии, – поучительно добавила она. – Все это – Индия.

— А почему Индия красная? – спросил маленький Фил.

— Я уже говорила тебе. Постарайся вспомнить.

— Потому что она принадлежит Англии? – Фил, конечно, помнил, но это объяснение его не удовлетворяло. Он надеялся получить на этот раз другое, получше.

— Вот видишь, ты отлично можешь вспомнить, когда постараешься, – сказала мисс Фулкс, занося себе в счет маленький триумф.

— А почему все, что английское, то красное?

— Потому что красное – это цвет Англии. Посмотри-ка: вот маленькая Англия. – Она повернула глобус. – Видишь – тоже красная.

— Мы ведь живем в Англии, да? – Фил посмотрел в окно. На него посмотрела лужайка с веллингтонией и подстриженными вязами.

— Да, мы живем вот здесь. – И мисс Фулкс ткнула красный остров в животик.

— Но где мы живем – все зеленое, – сказал Фил, – а вовсе не красное.

Мисс Фулкс начала объяснять ему – в который раз, – что такое карта.

В саду миссис Бидлэйк прогуливалась среди цветов, выпалывая сорные травы и размышляя. Ее палка оканчивалась маленькой зубчатой цапкой; можно было полоть не нагибаясь. Сорняки на клумбах были молодые и хрупкие; они без борьбы поддавались цапке. Более опасными врагами были одуванчики и подорожники на лужайке. Корни одуванчиков походили на длинных, белых, сужавшихся к хвосту змей. Подорожники же отчаянно цеплялись за землю, когда она пыталась вырвать их.

Цвели тюльпаны. «Дюк фан-Толь» и «Кейзерс Кроон», «Прозерпина» и «Томас Мур» стояли навытяжку на клумбах, лоснясь от света. Атомы солнца вибрировали, и их колебания наполняли пространство. Глаза воспринимали эти колебания, как свет; атомы тюльпанов поглощали или отражали те или иные колебания, создавая оттенки, ради которых гарлемские бюргеры семнадцатого столетия охотно расставались с накопленными гульденами. Красные тюльпаны и желтые, белые и пестрые, гладкие и махровые – миссис Бидлэйк блаженно разглядывала их. Они напоминают, подумала она, веселых и нарядных юношей на фресках Пинтуриккьо в Сиене. Она остановилась и закрыла глаза, чтобы подумать как следует о Пинтуриккьо: миссис Бидлэйк умела думать по-настоящему только с закрытыми глазами. Приподняв лицо к небу, опустив тяжелые веки цвета белого воска, она стояла, погруженная в воспоминания и неясные мысли. Пинтуриккьо, Сиена, огромный торжественный собор. Тосканское Средневековье проходило перед ней пышной и неясной процессией. Она была воспитана на Рёскине. Уотс написал ее портрет, когда она была девочкой. Позже, взбунтовавшись против прерафаэлитов, она стала восторгаться полотнами импрессионистов. Ее восторг перед ними в первое время обострялся сознанием его кощунственности.

Она вышла за Джона Бидлэйка именно потому, что она любила искусство. Когда художник, написавший «Косцов», начал ухаживать за ней, она вообразила, будто обожает его, тогда как на самом деле она обожала его картины. Он был на двадцать лет старше ее; как супруг он пользовался дурной славой; ее семья энергично протестовала против этого брака. Она не посчиталась ни с чем. Джон Бидлэйк олицетворял для нее Искусство. Он выполнял священное назначение. Именно это произвело неотразимое впечатление на ее туманный, но пламенный идеализм.