Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 104 – Олдос Хаксли

Бомбей и парсы напомнили ему о его сестре Элинор. Сегодня она с Филипом отплывает на родину. Он был доволен, что они возвращаются. Они были, пожалуй, единственными людьми, с которыми он мог говорить по душам о своих делах. Он сможет обсудить с ними стоявшие перед ним трудности. Это успокоит его, снимет с него часть ответственности. И вдруг он вспомнил, что все устроилось, что трудностей больше нет. Больше нет. В эту минуту раздался телефонный звонок. Уолтер снял трубку.

— Алло!

— Это вы, Уолтер? – Голос принадлежал Люси.

Его сердце упало: он знал, что произойдет сейчас.

— Я только что проснулась, – объяснила она. – Я совсем одна.

Она хотела, чтобы он пришел к ней пить чай. Он отказался.

— Тогда после чая.

— Не могу, – упорствовал он.

— Глупости! Отлично можете.

— Невозможно.

— Почему?

— Работа.

— Но ведь вы работаете только до шести. Я настаиваю.

«В конце концов, – подумал он, – может быть, лучше повидаться с ней и сказать ей о своем решении?»

— Если вы не придете, я никогда вам этого не прощу.

— Хорошо, – сказал он, – я постараюсь. Если это будет возможно, я приду.

— Какой вы ломака! – насмешливо сказала Беатриса, когда он повесил трубку. – Говорите «нет» только для того, чтобы вас упрашивали!

А когда в самом начале шестого он ушел из редакции под тем предлогом, что ему нужно попасть до закрытия в Лондонскую библиотеку, она иронически пожелала ему удачи.

— Bon amusement!^[29] – послала она ему вдогонку.

В редакторском кабинете Барлеп диктовал письмо своей секретарше.

— Ваш и так далее, – закончил он и взял следующую рукопись. – Дорогая мисс Сэвиль, – начал он, взглянув на рукопись. – Нет, – поправился он, – дорогая мисс Ромола Сэвиль. Благодарю вас за ваше письмо и за любезно присланные нам рукописи. – Он замолчал, откинулся на спинку кресла и на мгновение закрыл глаза, обдумывая. – Как правило, – снова начал он тихим и далеким голосом, – как правило, я не пишу личных писем незнакомым авторам. – Он открыл глаза и встретил темный, блестящий взгляд своей секретарши, сидевшей напротив него за столом. Глаза мисс Коббет выражали сарказм; легкая улыбка едва заметно кривила уголки ее рта. Барлеп почувствовал раздражение; но он скрыл его и продолжал смотреть прямо перед собой, точно мисс Коббет там не было и он рассеянно рассматривал какой-то предмет обстановки. Мисс Коббет снова обратилась к своему блокноту.

«Какой он мерзкий, – сказала она себе, – какой неописуемо вульгарный!»

Мисс Коббет была черноволосой женщиной небольшого роста, с темным пушком над верхней губой, с карими глазами, слишком большими для ее худого, немного болезненного личика. Мрачные страстные глаза, почти всегда выражавшие упрек, который, вспыхивая, мгновенно превращался в гнев или, как сейчас, в насмешку. Она имела право смотреть на мир с упреком. Судьба обошлась с ней немилостиво, очень немилостиво. Этель родилась и росла в достатке, но после смерти отца осталась нищей. Гарри Маркхэм сделал ей предложение. Казалось, для нее началась новая жизнь. В это время была объявлена война. Гарри пошел на фронт и был убит. Его смерть обрекла ее на стенографию и машинопись до конца жизни. Гарри был единственным мужчиной, полюбившим ее, не побоявшимся полюбить ее. Другие мужчины считали ее слишком беспокойной, страстной и серьезной. Она ко всему относилась слишком серьезно. Молодые люди чувствовали себя в ее присутствии неудобно и глупо. Они мстили ей тем, что смеялись над ней, обвиняли в отсутствии чувства юмора и в педантизме, а позднее стали называть старой девой, которая томится по мужчине. Они говорили, что она похожа на колдунью. Она часто влюблялась, страстно, с безнадежной пылкостью. Мужчины или не замечали этого, или, заметив, немедленно спасались бегством, или высмеивали ее, или, что было еще хуже, относились к ней со снисходительной добротой, точно она была несчастным, сбитым с толку созданием, правда, несколько надоедливым, но, безусловно, достойным жалости. У Этель Коббет были все основания смотреть на мир с упреком.