Книга Графиня Фортескью - жена фермера, страница 57 – Эва Гринерс

— Как ты себя чувствуешь, Эйлин? - спросил он тихо, его голос был мягким, почти убаюкивающим. - Боль сильная?

— Терпимо, - солгала я, потому что признаться в своей слабости сейчас было невыносимо. - Доктор Нойман сказал, что ничего серьезного. А как… как Громобой?

Себастьян на мгновение замолчал, словно подбирая слова. - Он держится. Конюхи сделали всё, что могли. Подвесы надёжные. Но ему… ему тяжело, Эйлин. Он привык быть свободным.

Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. Мне хотелось тут же сорваться с кровати и бежать к нему, утешить, погладить.

Себастьян оставался со мной еще некоторое время, мы говорили о конюшне, о делах на ранчо, о погоде. Он не пытался меня жалеть, но его присутствие было таким успокаивающим, таким надежным. Когда он ушел, я снова осталась наедине со своими мыслями.

Боль в колене нарастала с каждой минутой, но вместе с ней крепла и моя решимость. Я не могла оставить Громобоя одного. Он нуждался во мне так же сильно, как я нуждалась в нем. Доктор мог запрещать что и сколько угодно, но я должна была увидеть его.

Я медленно, осторожно сбросила одеяло, чувствуя, как ноет каждый мускул. Подтянула к себе теплый халат. Он показался мне непомерно тяжёлым. Одеться было настоящим испытанием. Я опиралась на мебель, на стену, медленно, по сантиметру, продвигаясь к двери. Колено протестовало, но я не обращала на это внимания.

В коридоре было темно и тихо. Лишь скрип половиц под моими осторожными шагами нарушал мертвую тишину ночи. Старалась ступать как можно тише, хромая и балансируя, чтобы не упасть.

Я прошла через заднюю дверь, ведущую на хозяйственный двор. Дождь поутих, но ветер все еще свистел, и грязь чавкала под моими ботинками. Конюшня маячила вдали темным силуэтом, каждый шаг давался с трудом.

Наконец я добралась. Едва различимые очертания внутри, запах сена, лошадиного пота и влажной земли. Я дошла до стойла. Остальные лошади шумели и волновались. Громобой, такой величественный и сильный, теперь висел в специальных подвесах, его могучее тело было частично разгружено. Он медленно повернул голову в мою сторону, его глаза блеснули в полумраке. Он узнал меня. Я подошла ближе, игнорируя боль, протянула руку и нежно погладила его по влажной морде. Он ткнулся носом в мою ладонь, и я почувствовала его теплое дыхание.

— Громушка… Ничего, мой хороший, заживет твоя ножка. Мы очень сильно постараемся, слышишь? Я так хочу, чтобы ты жил…

Его большое тело вздрагивало, я успокаивала его, слова лились сами собой, тихим, срывающимся шепотом. В этой тишине и полумраке я впервые за день позволила себе думать о том, другом, что перевернуло мой мир. И я поделилась с ним своим сокровенным, как раньше делилась с Жасмин.

— А что же мне делать с этим ребенком?.. Я ведь не могу теперь просто забыть об этом… Он же… он же как ни крути, теперь мой…

Резкий шорох за спиной заставил меня вздрогнуть и обернуться. В проходе стоял Себастьян. Он, наверное, все слышал. Его лицо в тени было непроницаемым, а глаза, нахмурившись, смотрели прямо на меня.

Мои слова о ребенке повисли в воздухе. Себастьян стоял достаточно близко, чтобы услышать каждое сказанное мною слово. Его взгляд был сосредоточен на мне, глубокий, но совершенно нечитаемый. Не было ни вопроса, ни удивления. Он не стал касаться того, что я только что произнесла. Вместо этого сказал негромко: