Книга Графиня Фортескью - жена фермера, страница 103 – Эва Гринерс

Перед моими глазами пронеслась вся картина. Весь тот мир, который я оставила за океаном. Этот дом с облупившейся краской, который, когда я уезжала, был полон жизни: рабочие сидели на крыше, стучали молотками, что-то красилось, что-то обновлялось. Запах жаркого воздуха, который стал таким родным, вид красной пыли, что вечно забивалась в нос, в рот, становясь частью меня. Этот горячий ветер, эти красивые, необъятные пейзажи, что манили своей дикой красотой.

Я вспомнила Громушку. Себастьяна - его черты и сильные руки, его спокойный взгляд, его поддержку. Салли, Саймона - всех, кто стал мне дорог, кто показал мне другую жизнь, другую меня. Я сидела, молча, несколько минут, позволяя этим образам нахлынуть на меня, окутать своим теплом.

Потом я медленно подняла голову, глядя на Аделаиду и тётю Хелен.

— Я обязательно туда вернусь, - твёрдо произнесла я, делая короткую паузу, чтобы слова прозвучали ещё убедительнее. - Нас с Мэтью там ждут.

И я знала, что это чистая правда. Там, за океаном, меня ждала моя новая жизнь, мой дом. И я сделаю всё, чтобы вернуться туда с сыном.

Общее впечатление от этой встречи и от того, как меня здесь приняли - всё было окутано нежной заботой и искренней приязнью, словно я вернулась в гавань после долгого шторма.

Мне стало ясно, что тётушка Хелен была не просто родственницей, а родной младшей сестрой моего отца, графа Фортескью.

Между ней и Аделаидой не существовало секретов, поэтому моя история с пропавшим сыном, моя боль и моя надежда были ей известны.

Отношения между Хелен и остальной семьей Фортескью были, мягко говоря, натянутыми. Мой отец, похоже, не воспринимал сестру всерьёз, а консервативные нравы семьи клеймили Хелен как слишком вольную и прогрессивную в её взглядах на жизнь и особенно в воспитании Аделаиды. Хотя ничего скандального в её жизни не происходило. Просто она не была ханжой и обладала добрым сердцем.

И тут же возникал вопрос: как же так вышло, что именно эта семья, столь приверженная строгим правилам, позволила Аделаиде находиться рядом со мной в такой деликатный период моей жизни - во время беременности и в первые месяцы после родов? Я могла лишь предположить, что причина крылась в искренней любви Аделаиды ко мне, которая, как незримая печать, гарантировала, что эта семейная тайна никогда не выйдет наружу.

Когда мы с Дели остались наедине, она притянула меня к себе, еще раз крепко обняла, проведя рукой по волосам, и, сжав мою ладонь, посмотрела мне в глаза. В ее взгляде читались серьезность и настойчивая, но мягкая решимость, которая не давала возможности уклониться.

Мы сидели в её уютной спальне, где догорал камин, отбрасывая причудливые тени на стены, обитые плотными обоями с изображением диковинных птиц. На маленьком резном столике между нами стоял поднос с едва початым чайником, двумя фарфоровыми чашками с нежными цветочными узорами и тарелкой с овсяным печеньем, которое Хелен, кстати, испекла сама.

Мы обе уже облачились в ночные рубашки: моя, цвета слоновой кости, ниспадала мягкими складками, а ее, насыщенного изумрудного оттенка, придавала ей вид лесной нимфы. Воздух был напоен ароматом угля и засушенных цветов.

Я поняла, что скрывать что-либо от кузины мне не имело смысла, да и не хотелось. В двух словах я рассказала ей о том, что мой муж, мистер Браун, на тот момент, когда я покидала Америку, был еще жив, но парализован уже несколько месяцев и надежд на его выздоровление, в сущности, не было. Он тихо угасал, и мне было даже не стыдно признаться даже себе, что никакой скорби по этому поводу я не испытываю. Это было неудивительно, скорее даже естественно, но произнести вслух было непросто. Траур, который я соблюдала, был лишь для отвода глаз в дороге, только и всего.