Книга Фотографов с рук не кормить, страница 67 – Надежда Мамаева

А потом, когда небо окончательно вызвездило так, как это бывает только в начале осени, мы ели пельмени. Сидели на пологой крыше сеней, смотрели на круглую, как начищенное медное блюдо, луну и обнимали бока горячих глубоких фаянсовых мисок, над которыми завивался парок. Ник занялся лепкой «по исконному уральскому рецепту». Потому пельмешки были не магазинные, а домашние. С лучком, черным перчиком, из теста, замешанного на крутом кипятке с молоком и сливочным маслом… поданные со свежим, мелко рубленным укропчиком и сметаной — они разительно отличались от магазинных. Надо ли говорить, что закончились они быстро и тарелки были отставлены в сторону.

Я блаженствовала. И слушала о том, как Ник рассказывал мне какую-то легенду про пояс Ориона. Он указал пальцем в небо, поясняя. А я… я посмотрела на звезды — и пропала. Потому что в этот миг поняла: я влюбилась. Вопреки всем законам логики и здравого смысла.

Я повернулась к Нику. Он осекся на полуслове и, оборвав сам себя, посмотрел на меня.

Мозолистая сильная рука нежно, осторожно коснулась овала моего лица. Пальцы прошлись по коже в томительной ласке. Дыхание, что едва коснулось виска, заставило мое тело вздрогнуть от предвкушения. И запах. Его запах — возбуждающий, манящий, порочный, пьянящий. Его хотелось пить. Жадно. Глоток за глотком.

— Я хочу тебя поцеловать, — его хриплый от желания голос.

Он говорил и одновременно спрашивал без слов не только моего согласия на этот поцелуй — на всю ночь.

И я подалась вперед, прикасаясь губами к губам, беззвучно отвечая: согласна. Ник осторожно уложил меня на плед, расстеленный на крыше, и сам навис, загораживая небо. Рыжий… Горячий, твердый как камень, до предела возбужденный.

Его руки гладили мои бедра и спину. И каждое прикосновение заводило меня еще больше.

— Если… Мы… сейчас… не вернемся… на чердак… то… прямо… здесь… — Каждое слово давалось Нику с трудом, так, словно он на мгновение выныривал с глубины и снова погружался обратно.

Я и вовсе не была способна говорить. И мы, целуясь, как сумасшедшие, не отрываясь друг от друга ни на миг, вернулись в дом. Через чердачное окно. И, кажется, даже не закрыв створки, упали на кровать.

А затем… футболки, стянутые через голову, вжикнувшая молния, металлический лязг ремня — мы торопливо избавлялись от одежды, словно от этого зависели наши жизни.

На миг Ник застыл, приподнявшись на локте и глядя на меня. Жадно, словно не мог оторваться ни на секунду. Так, словно я значу для него всё. Даже когда разрывал пакетик из шуршащей фольги, не отвел этого долгого, голодного, глубокого взгляда.

И под этим взором мне хотелось застонать, выгнуться ему навстречу, отдаться. Порочно, дико выкрикивать его имя, ощущать тяжесть мужского тела.

Но он не торопился. Наклонился, приникая губами к груди. Медленно, сладостно и мучительно одновременно, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым моим стоном. Ник сдерживался. Я видела это по тому, как проступили на руках от напряжения вены, как затвердели жгуты мышц, как напряглось все его тело, а дыхание стало отрывистым.

И не только Ник. Я тоже жадно пила воздух большими глотками, и мне было мало. Мало кислорода. Мало ласк. Мало Ника, который сейчас навис надо мной, не отводя взгляда от моего лица и проникая. Медленно, заставляя меня желать большего и буквально молить: «Еще!» Я подалась навстречу, выгибаясь, лишь бы ощутить его полнее, глубже. Но Ник не давал, дразня и даря удовольствие на грани безумия.