Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 151 – Ксения Соболева

— Правильно.

— Я не простила.

— Не надо ради меня.

— А ради себя?

Он посмотрел на меня так, что я снова почувствовала себя одиннадцатилетней девочкой за кухонной дверью.

— Когда будешь готова.

Я проснулась до рассвета.

Тихо. Без крика. Без тревоги браслета. Барсик спал рядом, тёплый и тяжёлый. За стеной Громов тоже спал или делал вид, но связь была спокойной. На этот раз я не вскочила. Не побежала к книге. Не стала звать всех. Просто лежала и смотрела в серый предутренний свет, который постепенно проявлялся на потолке.

Мне снился отец.

Может, настоящий. Может, память. Может, просто мозг, который пытался собрать себя после двух суток ужаса. Но впервые это был сон, после которого не хотелось выжечь глаза солью Марты.

Когда стало совсем светло, в доме началось движение. Сначала Марта на кухне. Потом шаги Орлова. Потом тихий голос Павла Игоревича в гостиной: он, вероятно, уже снова говорил с планшетом как с живым существом. Потом Савельев, ругающийся на кого-то за попытку встать раньше осмотра. Потом Лука, смеющийся где-то внизу. Дом просыпался. И вместе с ним просыпалась следующая фаза нашей катастрофы.

Я встала, умылась, переоделась, аккуратно закрепила повязку на руке, получила недовольный взгляд Барсика за то, что потревожила его утреннее величие, и вышла в коридор.

Громов стоял у окна в своей комнате. Уже одетый. Разумеется. Волосы влажные, значит, успел умыться или даже принять душ, хотя Савельев, вероятно, счёл бы это самоуправством. Повязка скрыта под тёмной рубашкой. Лицо всё ещё усталое, но другое. Ночь что-то изменила. Не вылечила, нет. Ничего так быстро не лечится. Но он больше не выглядел человеком, которого тянет обратно в архив одним только чувством вины. Он выглядел человеком, который помнит, зачем возвращаться.

— Доброе утро, — сказала я.

Он повернулся.

— Доброе.

Мы оба, кажется, удивились тому, как нормально это прозвучало.

— Спали? — спросила я.

— Да.

— В кровати?

— Да.

— Это надо внести в акт.

— Не надо.

— Павел расстроится.

— Переживёт.

— Барсик у вас не остался?

— Ушёл к тебе после рассвета.

— Значит, смена караула прошла успешно.

— Он строгий.

— Он профессионал.

Громов посмотрел на меня внимательнее.

— Тебе снился Андрей.

Я напряглась, но не сильно. Уже привыкла, что он чувствует не всё, но многое.

— Да.

— Плохо?

Я подумала.

— Нет. Больно, но не плохо.

— Он что-то сказал?

— Что дверь покажет не то, что я хочу, а то, что осталось. И что надо верить выбору, а не форме.

Громов помрачнел.

— Форма.

— Да. Мне тоже это не нравится.

— Мертин сказал: Андрей не мёртв. Не совсем. Если форма может быть любой…

— В последнем секторе может быть не отец, а след. Запись. Морок. Кусок памяти. Или всё сразу.

— Да.

Я подошла ближе, но не вплотную. Наши браслеты мягко светились. Серые линии третьего замка оставались, но теперь в них иногда будто вспыхивало золото.

— Я всё равно пойду.

— Знаю.

— И вы?

— Да.

— По нашим правилам.

— По нашим.

Слова легли спокойно. И это было, наверное, главным итогом ночи. Не то, что мы сказали друг другу что-то важное, не то, что книга поставила мою букву, не то, что дом гудел в ответ. А то, что «по нашим» прозвучало без борьбы. Не его. Не моим. Нашим — не как романтическая ловушка, не как парная клетка, а как временный договор двух живых людей, которые идут туда, где каждый поодиночке станет чужой добычей.