Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 154 – Ксения Соболева

Я посмотрела на синюю книгу. На золотую букву. На Барсика, который снова сидел на столе, игнорируя все правила кухни, гостиной и, вероятно, мироздания. На Павла Игоревича, склонившегося над планшетом. На Луку, уже собирающего инструменты. На Савельева, который ругался, но паковал медикаменты. На Марту. На дом.

— Нет, — сказала я. — Не готова.

Марта кивнула.

— Хорошо.

— Но пойду.

— Ещё лучше.

Через час мы снова должны были войти в архив.

Только теперь не как те, кого туда привели чужие замки.

А как те, кто пришёл назвать дверь своим именем.

Глава 12. Семнадцать минут

Семнадцать минут - это очень странная величина времени. Когда ждёшь курьера, семнадцать минут кажутся издевательски короткими, потому что ты ещё не успел нормально разозлиться. Когда сидишь на скучном совещании, они превращаются в маленькую геологическую эпоху, за которую можно мысленно сменить профессию, страну проживания и отношение к человечеству. Когда же тебе нужно войти в старый архив Бюро через южный контурный канал, пока Инесса Марковна, не имея возможности официально нарушать правила, «случайно» оставляет без наблюдения нужный участок, семнадцать минут становятся целой жизнью, сжатой до таймера. В них надо было уместить путь, взлом, спуск, последнюю дверь, Мертина, отца, реестр настоящих связей, риск, что Громов сорвётся, риск, что меня снова попытаются записать в архив, риск, что Виктор Сергеевич пришлёт группу перехвата, и ещё, желательно, возвращение обратно. Очень щедро. Почти отпуск.

Дом стаи готовился к нашему второму походу в архив с той мрачной деловитостью, которую я уже начинала узнавать. В первый раз мы ехали туда как люди, у которых есть план, но план ещё сохраняет иллюзию, что самая страшная часть неизвестна. Теперь неизвестность стала конкретнее, а потому хуже. Мы знали, что внутри жив Мертин. Знали, что сектор связей умеет открывать капсулы с украденными зверями. Знали, что архив может пытаться записывать живых людей как свидетельства. Знали, что где-то там есть последний сектор, к которому ведёт третий замок, и что отец, если верить Мертину, «не мёртв, не совсем». И вот это «не совсем» было самым мерзким из всех возможных состояний. Живой - страшно, но понятно. Мёртвый - больно, но понятно. Не совсем - это уже не состояние человека, а издевательство над дочерью, логикой и любыми приличными законами бытия.

Марта собирала мне защиту молча. На этот раз она не шутила и не командовала через каждую фразу, как обычно. Она стояла у кухонного стола, раскладывала маленькие мешочки, нити, сухие травы, соль, тонкие металлические пластинки, похожие на рыбью чешую, и работала с ними так, будто плела не амулеты, а временные швы на разорванной реальности. Барсик сидел рядом и внимательно следил за её руками. Иногда тянул лапу к травам, получал строгий взгляд и убирал лапу с видом оскорблённого эксперта, чьи профессиональные рекомендации проигнорировали. Громов стоял у окна, уже одетый для выхода: тёмная куртка, ремень, ножи, защитная нить Марты под воротом. Савельев проверил его плечо в третий раз за утро, ругался, грозил смертью, гипсом, седативным уколом и отдельной медицинской статьёй, но в конце концов сказал, что если Громов всё равно пойдёт, то пусть хотя бы не изображает из себя бессмертную стену и сообщает о боли до того, как начнёт дымиться. Громов ответил: «Хорошо». Савельев посмотрел на меня. Я сказала: «Я слышала, при свидетелях». Павел Игоревич, конечно, поднял голову, но я сразу добавила: «Не вносите». Он огорчился.